Четверг, 23.05.2019
Журнал Клаузура

Лев Авилкин. «СКВОЗЬ ГОДЫ И НЕВЗГОДЫ». Часть 1

Рукописи не горят

КОМУ ВСЁ ЭТО НУЖНО?

А, действительно, кому всё это нужно? Кому нужны мои воспоминания? Кто их    будет читать? Почему так названо введение?

Тут вот в чём дело. Такое название введению я дал потому, что научно-технический прогресс нашего времени отлучил большую часть населения планеты, особенно молодёжь, от чтения книг. Телевидение и компьютеризация, заполонившие мир, оторвали молодежь от чтения даже классиков мировой литературы, которые, кстати, писали всего лишь гусиным пером, без применения компьютеров и даже пишущих машинок, и, тем не менее, создали шедевры. В этом-то отторжении людей от чтения книг и заключается отрицательная сторона научно-технического прогресса.

Согласно диалектике любая вещь и любое явление имеют две стороны – положительную и отрицательную. Одна из этих сторон меркнет по сравнению с другой, но, тем не менее, она существует. Так, например, даже у такого “противного человеческому разуму и всей человеческой природе события” (Л.Толстой, «Война и мир», том 3, часть 1, глава1), как война, есть и положительный фактор. Взять, к примеру, вторую мировую войну. В результате этой войны налицо усматривается резкий всплеск развития науки, техники и промышленности: начали войну  винтовками, а закончили применением атомного оружия. А что касается Отечественной войны Советского Союза против гитлеровской Германии, то надо сказать, что именно война способствовала более правильному территориальному размещению промышленности страны: до войны она почти вся размещалась в западных её районах, а с началом войны была передислоцирована на восток, в Заволжье, на Урал и в Сибирь, где и осталась до сего дня.

Что же касается научно-технического прогресса, то, при всем его несомненном положительном значении, у него есть и отрицательные стороны, к которым кроме экологических проблем, истощения природных ресурсов, транспортных пробок в мегаполисах и других негативных факторов, несомненно, являвшихся его следствием, следует отнести и исчезновение у молодёжи интереса к чтению книг. Зачем читать такие произведения, как “Война и мир” Льва Толстого, “Преступление и наказание” Достоевского и других классиков мировой литературы, рассуждает молодёжь, если всё это можно увидеть на телевизионных экранах или в кинотеатрах, забывая о том, что чтение книги – это беседа, разговор с автором, которого никогда не смогут заменить кинофильмы, поставленные в соответствии с мировоззрением их постановщиков, а подчас,  в соответствии с конъюнктурой.

Кроме указанного, я не могу рассчитывать на то, что мои воспоминания получат  признание читателей по целому ряду причин:

Во-первых, я никогда не являлся лицом, вхожим в кабинеты, где решались “судьбы мира”, а, следовательно, не могу рассчитывать на достаточную информированность,   чтобы    заинтересовать    читателя    полным   освещением   событий.    Я   являюсь рядовым членом общества, излагающим события и дающим оценку им сквозь призму своего собственного мировоззрения   и  своих   личных   переживаний.      Я   и   сам    при    чтении    мемуарной  литературы  предпочитаю  не воспоминания рядовых (хотя бы и заслуженных) членов общества, не владеющих достаточной информацией, а записки глав правительств, министров,  их заместителей  и других должностных лиц, каким-то образом влияющих на ход истории, понимая, однако, что подлинным творцом истории является народ, а “сильные  мира  сего” всего лишь ярлыками событий. Так  “наполеоновские войны”  названы именем Наполеона,  но вызваны они были не самим  Наполеоном, а всем ходом исторического развития Европы. Или сталинская эпоха всё равно была бы, если бы не было Сталина. Пусть это были бы Троцкий или Ленин. Какая разница в её названии?

Во-вторых, я не являюсь профессиональным писателем, обладающим сколь-нибудь значительным литературным талантом, завораживающим читателя изяществом слога.

В-третьих, наконец, я не рассчитываю на возможность публикации своего труда, а стало быть, и на  то, что он будет предложен вниманию широкой читательской аудитории.

И всё же, невзирая на сказанное, я решил писать свои воспоминания, зная заведомо, что они никому не нужны, и вряд ли кто-нибудь будет их читать. 

На одном приёме у врача (терапевта) я как-то посетовал, что меня очень угнетает тот факт, что я не работаю. Работая до семидесятилетнего возраста, я вдруг остался не у дел. Я не привык жить без работы, без общественно полезного труда. Выслушав меня, врач (это была немолодая женщина) посоветовала мне писать мемуары. Я ей ответил, что заняться этим можно, но зачем? Кто их издаст? Кто прочитает? На это она сказала: “А вы пишите для себя. Может быть, когда-нибудь внуки прочитают, или сами почитаете. Это будет для вас достойным занятием”.   

И я послушал врача. Так появились на свет настоящие записки. 

Но есть ещё одна причина, почему я взялся за перо.

Несовершенство нашей законодательной системы, повальная коррупция в правоохранительных органах, взяточничество, произвол властных и силовых структур и прочие наследия социалистической системы (“родимые пятна социализма”), в которой человек, гражданин страны, был унижен до положения бесправного раба, понуждают восстать против этих пороков общества социалистической системы, её наследия и порождения. Но как? Да вот этими записками, в которых хоть как-то можно выразить свою неприязнь ко всем безобразиям социалистической системы. Остаётся только сожалеть, что жизнь прошла в этой человеконенавистнической системе социализма, являющейся, по своей сущности, аналогом фашизма. И ни о каком социализме с человеческим лицом не может быть и речи, ибо у социализма нет лица. У  него морда.

Разумеется, что не все согласны с моей точкой зрения, с моей оценкой системы и событий, но бросается в глаза, что по системе социализма сожалеют в основном только те, кто имел значительные привилегии, те, кто не стоял в очереди за куском варёной колбасы, продававшейся по талонам и привозимой в магазины по расписанию, да разве ещё те, кто подвержен принципу, метко подмеченному А.С.Пушкиным словами Бориса Годунова: “Живая власть для черни ненавистна, они любить умеют только мёртвых”. 

 РАННЕЕ  ДЕТСТВО

 Родиться и провести самое раннее детство до советско-финляндской войны мне довелось в Самаре, в старинном здании, в котором до революции было реальное училище, где учились писатель Алексей Николаевич Толстой и автор плана ГОЭЛРО Глеб Максимилианович Кржижановский, о чем свидетельствовали две мемориальные доски на фасаде здания. В тридцатых годах прошлого века в этом здании была средняя школа, в которой учились мои старшие братья, и преподавал мой отец. Здание это находилось на улице Обороны, которая уже после Отечественной войны была переименована в улицу Алексея Толстого.

В своих произведениях Алексей Толстой неоднократно вспоминает Самару, где он провёл свои юные годы. В том доме, где он жил (на улице Фрунзе) после Отечественной войны  был открыт музей его имени. Интересно отметить, что в этом музее целый зал был посвящен  сказке “Золотой ключик”. Всевозможные куклы, театральные афиши, связанные с этой сказкой, книги различных лет и издательств на многочисленных стендах размещались в этом зале, целиком посвященном “Золотому ключику”. Сказка эта, конечно, является очень хорошим литературным произведением, но мне представляется, что достаточно было бы уделить ей не целый зал, а один стенд, тем более, что она, при всех своих достоинствах, является всё же переводным произведением, а у Алексея Толстого есть и более значимые труды.

Кстати сказать, талант Алексея Толстого был просто куплен большевистским режимом. Именно в его романе “Хлеб” (“Оборона Царицына”) впервые в советской литературе прославляется Сталин. А уж за ним пошло восхваление Сталина в произведениях других авторов. И даже самые его эпохальные произведения “Хождения по мукам” и “Пётр 1-й” не освобождены от влияния идеологии сталинского режима.

В начале Отечественной войны, когда немцы подходили к Москве, Алексей Толстой был эвакуирован в Куйбышев (так называлась Самара в период с 1935 года до 1993 года). Время было тревожное, военное, голодное. Ему захотелось посмотреть на ту квартиру, в которой прошла его юность. Когда он постучал в дверь своей бывшей квартиры, хозяева её, жившие в 1941 году в ней, не пустили его на порог. Такова была обстановка: не до гостей.

Глеб Максимилианович Кржижановский, учившийся до революции в этом же реальном училище, известен не только как председатель комиссии ГОЭЛРО и руководитель Энергетического института Академии Наук СССР, но и как автор песен “Варшавянка” (“Вихри враждебные”), ”Беснуйтесь, тираны” и других.

Вот в этом здании мне и довелось жить первые семь лет моей жизни. Помню его широкую парадную лестницу, ведущую прямо к большому актовому залу, в котором по выходным дням     часто демонстрировались кинофильмы. Кино в то время было ещё немое, надо было читать титры на экране, и демонстрировалось оно по частям. Кончается часть, и в зале зажигается свет, в аппарате механик меняет бобину, гасится свет и продолжается демонстрация, во время которой киномеханик непрерывно вручную крутил ручку киноаппарата.

Я рано научился читать. В пятилетнем возрасте я уже читал по слогам, поэтому не успевал прочитать титры на киноэкране. По-детски наивно я считал, что если крутить ручку киноаппарата медленнее, то я буду успевать прочитать титры. Во время перезарядки бобин я подходил к киномеханику и просил его крутить ручку аппарата медленнее, на что он мне каждый раз с серьёзным видом обещал выполнять мою просьбу.

Помню, что здесь я смотрел “Закройщик из Торжка”, американские фильмы Чарльза Чаплина  “Огни большого города”,  “Новые времена” и другие немые фильмы.

Наивные детские представления сопровождали меня и в других случаях. Помню, как-то раз отец, придя домой с работы, прямо в прихожей, даже ещё не сняв пальто, говорит матери: “Береги детей. По городу ходит скарлатина”. Я это услышал и стал бояться выходить на улицу. В моем представлении скарлатиной был какой-то страшный большой зверь величиной с двухэтажный дом, который свободно ходит по городу, выискивая и пожирая маленьких детей.

А читать я научился лет с пяти. Родители мне купили букварь для дошкольников, но кто-то из педагогов им сказал, что если ребёнка научить читать до школы, то он не будет проявлять интереса к школьным занятиям, поэтому учить читать до школы не рекомендуется. Букварь у меня был отобран и спрятан. Однако родителям так и не удалось уберечь меня от грамоты. С помощью бабушки, по газетам и детским книжкам, я все же научился читать. Сперва, конечно, медленно, по слогам.  Как-то отец, уже видя, что я всё-таки могу что-то прочесть, дал мне газету  “Волжская коммуна”, издававшуюся в Куйбышеве,  и дал прочесть слова «С Е Г О Д Н Я   В   Н О М Е Р Е»,  напечатанные  крупными  буквами в заголовке газеты. Я как-то испугался и сказал, что это уж слишком трудно для меня, очень длинная фраза, на что отец сказал:

— Чего испугался? Читай!

И я медленно, водя пальцем по буквам, по слогам прочитал, сделав ударение на первой букве “Е” в слове “номере”. Восторг у всех был неописуемый.

А когда я уже стал читать немного получше (помню, что это было в конце 1937 года), отец посадил меня за стол, открыл передо мной книгу Тургенева на рассказе “Муму”, и сказал:

— Вот, сынок, раз уж ты читаешь, то читай хорошие книги. Начни с этой.

Это была первая книга, которую я прочитал в своей жизни.

Здесь, живя в этом здании на улице Обороны, ещё до финляндской войны, я слышал гудки близлежащей фабрики, призывающие к началу рабочей смены. Гудели ещё в то время фабрики и заводы. Гудели. И не сказать, что это была плохая традиция. Что-то ностальгическое есть в воспоминаниях этих заводских гудков.

В 1939 году, когда началась советско-финляндская война, школа в этом здании была закрыта, и в нем разместился военный госпиталь. Семилетним мальчишкой я часто смотрел, как в госпиталь привозили раненых бойцов. В основном это были обмороженные. Морозы в ту зиму стояли лютые. Финская армия была лучше подготовлена к ведению боевых действий зимой, чем наша. Сильно досаждали нашим войскам финские “кукушки”, снайперы, маскирующиеся в лесу на деревьях. Вообще, эта война показала несостоятельность Красной Армии к войне и бездарность её генералитета во главе с наркомом обороны Ворошиловым. Маленькая Финляндия оказала яростное сопротивление, и Красной Армии понадобилось три с половиной месяца, чтобы прорвать линию Маннергейма. Эта линия, названная в честь барона фельдмаршала Карла Густава Маннергейма, главнокомандующего финской армией, представляла собой глубоко эшелонированную (глубиной до 95 километров) систему железобетонных и земляных укреплений на Карельском перешейке вдоль границы с СССР (шириной по фронту 135 километров), сооружавшуюся в течение двенадцати  лет (с 1927 по 1939 г.) и воздвигнутую финнами с целью защиты своего государства от агрессии большевиков. И не зря, так как агрессия всё же свершилась.

Прорыв линии Маннергейма достался Красной Армии достаточно дорогой ценой. Отдавая должное героизму бойцов Красной Армии, надо сказать, что на прорыв линии Маннергейма  большевистское правительство бросало людей, не считаясь ни с чем, следуя принципу “бабы других нарожают”. Именно этот варварский, по своей сущности, принцип заложил Ленин в словах “Пусть хоть девяносто процентов русского народа погибнет, лишь бы десять дожило до мировой революции”. Кому только нужна такая революция, в которой погибнет девяносто процентов народа?  Но себя и своё большевистское окружение Ленин относил, конечно, не к девяноста процентам, обреченным на гибель, а к десяти. Следуя этому изуверскому принципу, большевики поступали всегда, бросая на достижение своих целей живой человеческий материал несчитано. Никогда народ для большевиков не был целью, он был для них только средством.

Агрессивная сущность Советского Союза проявлялась во все времена его существования. Доказательством этого служит и никому не нужная война в Афганистане. Именно агрессивная политика Советского Союза чуть не ввергла мир в ядерную катастрофу во время “кубинского кризиса” 1962 года. Да и присоединение к СССР стран Балтии в 1940 году произошло тоже не без применения военной силы. Уже в шестидесятых и семидесятых годах, когда я жил в Эстонии, пожилые эстонцы мне рассказывали, что в день подписания акта присоединения Эстонии к Советскому Союзу весь день над Таллинном барражировали советские тяжелые бомбардировщики, нагнетая страх и ужас населению города. Стоило только самолетам сбросить свой смертоносный груз, и Таллинн пришлось бы стереть с географической карты. Так происходило “добровольное” вхождение стран Балтии в состав Советского Союза.

Здесь уместно отметить, что если бы не большевизм, то и не пришлось бы “присоединять” Эстонию к Советскому Союзу. Эстония вошла в состав Российской империи ещё до Ништадтского мира 1721 года,  и двести лет народ Эстонии  мирно сосуществовал с русским народом в составе России, сохранив при этом свой язык и свою культуру. Отмена крепостного права в Эстонии в 1816 году, т.е. почти на полвека раньше, чем в России, ускорило развитие капитализма в ней. И только по предательскому Брестскому миру, которым Ленин расплачивался с немцами за финансирование революции,  нужному ему для удержания своей власти, огромная часть Российской империи, в том числе и страны Балтии, была отторгнута от России. Даже адмирал Александр Васильевич Колчак, будучи верховным правителем России, в ответ на предложение барона Маннергейма помощи в борьбе с большевиками взамен на предоставление Финляндии самостоятельности, ответил: “Я Россией не торгую”.

Кроме  советско-финляндской  войны  мне  почему–то хорошо запомнилась ёлка на встрече 1937 года, где я, стоя на стуле (мне было пять лет), декламировал “У лукоморья дуб зелёный…” А через тридцать лет, побывав в пушкинских местах, в селах Михайловское и Тригорское я увидел этот знаменитый дуб, гением пушкинской поэзии перенесённый к сказочному лукоморью. Неизгладимое впечатление осталось у меня от посещения пушкинской вотчины. Но об это потом.

Хорошо запомнился мне и сам 1937 год. Неоднократно поздними вечерами, когда все уже легли спать, в двери нашей квартиры раздавался стук, входил милиционер в сопровождении председателя домового комитета, и шла проверка документов всех, находившихся в этот момент в квартире. Запомнился мне и случай, когда мой отец всю ночь просидел в качестве понятого в соседней квартире, где шёл обыск. Хозяин этой квартиры (помню, что его фамилия была Журавлёв) занимал какую-то совсем неприметную должность, типа бухгалтера какой-то малозначащей конторы, был арестован и под утро уведён. С тех пор  о нём никто, включая членов его семьи, ничего не слышал. Куда увели, где он, жив или нет,  так и осталось неизвестным.

Смутно, но всё же помню гражданскую войну в Испании. В то время были в моде детские шапочки-панамки с кисточкой, которые назывались испанками. Я любил носить такую шапочку.

А 12 декабря 1937 год запомнилось мне ещё и потому, что в этот день были выборы в Верховный Совет СССР. Обставлены они были весьма помпезно. За моей бабушкой, которой в этом году исполнилось девяносто лет, с избирательного участка приезжала легковая машина, эмка, как мы её называли, что по тем временам было исключительной редкостью. В ходу ещё было очень много лошадей. Бабушку на машине отвезли на участок, который был-то всего в одном квартале от дома, и на машине привезли домой. А на избирательном участке была организована детская комната, где было много интересных игрушек. Мать меня взяла с собой, когда пошла голосовать, и я играл в этой комнате. Помню, что я был очень огорчён, когда мать забирала меня из этой комнаты: очень мало времени ушло на то, чтобы она отголосовала, и я не успел наиграться хорошими игрушками. Помпезность избирательной кампании была и в первые послевоенные годы. На избирательных участках почти каждый день демонстрировались кинофильмы или шли эстрадные концерты, Большевики умели пустить “пыль в глаза”, будто и в самом деле выборы были демократичными. На самом же деле никаких выборов не было, так как выбирать-то не было из кого.

Но о выборной системе в период правления большевистского режима я расскажу позже, когда мне самому привелось быть председателем участковой избирательной комиссии по выборам депутатов в Верховный Совет СССР.

Помню я и гибель Чкалова, известного советского лётчика. Шёл 1938 год. Радио в то время было  ещё  далеко  не  в  каждой  квартире. Не было его и у  нас.  И  вот, как–то  наша соседка, Мария Фирсовна Желунова, в квартире которой радио было, заходит к нам и говорит матери:

— Чкалов разбился!

Мать всплеснула руками. Весь народ гибель Чкалова воспринял как трагедию. И только сейчас, спустя более полувека, приоткрывается завеса тайны, ибо самолет, на котором Чкалов свершил свой последний трагический полёт, был в техническом отношении совершенно не пригоден к полёту. К тому же выясняется, что незадолго до этого рокового события Сталин предлагал Чкалову занять должность наркома внутренних дел СССР вместо Ежова, на что Валерий Павлович категорически отказался. Не с этим ли фактом связано предоставление Чкалову неисправного самолёта? Сталин не любил, когда его не слушаются, хотя после гибели Чкалова много голов, причастных к выпуску в полёт обречённого самолёта, было снесено. Да что Сталину при его неуёмной жаждой к интригам и убийствам человеческие жизни?

В 1973 году я, будучи в отпуске в Куйбышеве, как-то пошел  в оперный театр на оперу “Риголетто”. После спектакля я прохаживался в фойе театра, ожидая, когда спадёт очередь в гардеробе, чтобы получить пальто. Жил я у матери не далеко от театра, поэтому я не спешил и не толкался в очереди. Вдруг ко мне подходит интеллигентного вида пожилой гражданин, который был уже в пальто, и говорит:

— Скажите, пожалуйста, какое у вас сложилось впечатление от оперы?

— Не знаю, с кем имею удовольствие беседовать, — ответил я, — но должен сказать, что если вас интересует мое мнение об опере, то эту известную оперу Верди оценили еще до меня, как прекрасную оперу. Ну, а если говорить о спектакле, а не об опере, то я бы сказал, что спектакль посредственный.

— Это не посредственный, это безобразный спектакль, — взорвался мой собеседник. – Я не слышал более отвратительной постановки.

И далее он на чем свет стоит начал ругать постановку оперы. Завязался разговор, в ходе которого мой собеседник сказал, что он сам бывший оперный певец, учился в Милане, а сейчас в связи с пенсионным возрастом не поёт и работает в отделе культуры облисполкома. Далее он сказал, что не мог слушать “это безобразие”, как он выразился,  и после первого же действия ушел. А сейчас он пришел за своей женой, которая стоит в гардеробе в очереди за пальто. Мы продолжали разговаривать об опере, как он вдруг спросил:

— Вы помните, с кем Чкалов летал через Северный полюс?

— Как же, конечно, помню, — ответил я. – Это были Байдуков и Беляков.

— Так вот, — продолжил он, — моя фамилия Беляков. Я родной брат того Белякова, который с Валерием Павловичем Чкаловым летал через Северный полюс в Америку.

В ходе нашей беседы он предложил мне обращаться к нему, если у меня когда-нибудь  возникнет желание достать билеты на какой-либо концерт с аншлагом. Но я вскоре уехал, поэтому ни разу его предложением не воспользовался.

Из воспоминаний раннего детства запомнились мне ещё первомайские праздники. В этот весенний день было какое-то весёлое и праздничное настроение ещё и потому, что школой, в здании которой я жил, организовывалось катание учеников по городу в кузове грузовой машины. Я тоже катался вместе с учениками школы.

А ещё из раннего детства мне запомнился несколько курьёзный случай, связанный с переименованием в 1940 году города Пермь в город Молотов. Совершенно непонятно, правда, почему Пермь была переименована в Молотов. Что Вячеслава Михайловича Молотова связывало с Пермью? Он в этом городе-то и не был никогда, и вдруг Пермь стала носить его имя. Почему? Да просто так! Любили большевики восхвалять себя, даже извращая историю и топонимику. И началось это извращение с самых первых лет их власти. Началось с того, что город под Ленинградом Гатчина с 1923 года до 1929 года назывался Троцком. Это было первое переименование города в честь большевистского лидера. И началось. Дошло до такого безобразия, что Набережные Челны были переименованы в Брежнев, Рыбинск в Андропов, Ижевск в Устинов и так далее.

Однако о курьёзном случае. О переименовании города Пермь в город Молотов в 1940 году в нашей семье узнали не сразу. Радио в ту пору было не у всех. Квартирные телефоны были, вообще, исключительной редкостью, и телефонные переговоры с родственниками из других городов велись на междугородных телефонных станциях. Вызываемому абоненту приходила повестка с приглашением в такой-то день, к такому-то часу на переговоры с таким-то городом.  И вот мои родители получили повестку, что их на телефонный разговор вызывает Молотов. Что тут было! Ещё хорошо памятен 37-ой год. Родители ничего не могут понять. Родственники были в Перми, но кто же мог подумать, что вызывает на переговоры город Молотов, а не Вячеслав Михайлович Молотов?! Помню тревожный вечер накануне переговоров. Между моими родителями состоялся, примерно,  такой диалог:

— Ты когда-нибудь его знал? Знаком с ним?

— С кем? С Молотовым? Да нет, никогда не встречались! Сам удивляюсь, чего ему от меня надо!

И только утром на другой день выяснилось, что на переговорный пункт вызывает город Молотов, а не председатель Совнаркома.

Зимой 1940 года, когда ещё шла война с Финляндией, из этого старинного здания Самары, стоявшего не далеко от Волги, нам пришлось переехать в другой дом, весь первый этаж которого занимал самый по тем временам большой универмаг города на улице Кооперативной, переименованной уже после Отечественной войны в Молодогвардейскую. А в здании бывшего реального училища разместился военный госпиталь. Затем на какое-то короткое время там снова была средняя школа. В конце Отечественной войны, когда были учреждены военные суворовские и нахимовские училища, в нём разместилось Куйбышевское суворовское училище. В дальнейшем, после закрытия суворовского училища, в нём был открыт военный факультет Куйбышевского медицинского института.

Квартира, в которой мы жили в доме над универмагом, была многосемейной с длинным коридором и комнатами по обе стороны. Она представляла собой обыкновенное “величайшее изобретение” большевиков, коммуналку, в которую было загнано почти всё население Советского Союза, за исключением, разве что, партийной элиты.

В Европе уже полыхала война, гитлеровский солдат, откормленный нашим хлебом,  уже топтал Европу своим сапогом, а я, семилетний мальчишка, часами простаивал в очереди за хлебом в то время (я сам видел), как эшелоны с зерном шли на запад, в Германию. И не только с зерном.  В Германию шёл металл, лес и прочие сырьевые материалы. Боялся Сталин Гитлера! Ох, как боялся! И задабривал!

А у нас дефицит ощущался не только в хлебе. Не было самых элементарных промтоваров, необходимых населению. Прямо напротив наших окон, выходивших на улицу, был магазин, в котором продавались ткани. Очереди в него стояли огромные. Люди записывались, дежурили ночами, чтобы не пропустить свою очередь. И так было всегда, во все времена, когда у власти стояли большевики.

В 1940 году в восьмилетнем возрасте я пошел в школу.  Первое сентября 1940 года было воскресеньем, и я весь день изнывал от нетерпения. Так хотелось скорее пойти в школу. И вот, наконец, настало второе сентября, и отец отвёл меня в первый класс.

Мою первую учительницу звали Ольга Леонидовна. Она была относительно молодой и очень внимательной, ласковой и умной женщиной. О том, что её очень любили дети, говорит тот факт, что во время каждой перемены к ней приходили её бывшие ученики, которые сейчас учились уже в пятом и шестом классах и стояли около неё до самого звонка, не давая ей, как следует отдохнуть.

В нашем классе было сорок человек, сорок мальчишек и девчонок. Тогда в школах ещё не было раздельного обучения мальчиков и девочек. Это произошло позже, с 1944 года, когда я пошел уже в четвертый класс.

Рассадив нас, первоклашек, по партам с учетом роста каждого и других индивидуальных особенностей, Ольга Леонидовна начала урок с того, что стала объяснять нам правила поведения в школе и как пользоваться школьными и ученическими принадлежностями.

На каждой парте перед каждым учеником лежал пенал с ручкой-вставочкой, с ластиком, с карандашом, и небольшая коробочка цветных карандашей. Ольга Леонидовна сказала, что это Сталин прислал нам в подарок. И только спустя некоторое время я узнал, что за этот сталинский “подарок” с родителей были взяты деньги.

Из всех сорока учеников в классе только я один  умел бегло читать, правда, только печатными буквами. Письменным буквам меня, как и всех остальных в классе, научила Ольга Леонидовна.

С окончанием первого класса закончилось моё раннее детство, и начиналось…

ВОЕННОЕ  ЛИХОЛЕТЬЕ

 Воскресный день 22 июня 1941 года в городе Куйбышеве выдался прекрасным, солнечным. В парке, что раскинулся на спускающемся к Волге склоне горы, было много отдыхающей после трудовой недели публики. Официально парк назывался ЦПКиО имени Горького, как почти во всех городах Советского Союза. Раз парк — значит, имени Горького. Но местное население называло этот парк Струковским садом в честь его дореволюционного хозяина Струкова, а на молодёжном сленге – Струкачами. Жители города любили посещать этот парк, отдыхать в нем и пить  фирменное жигулевское пиво, которое варилось на Жигулевском пивоваренном заводе, расположенном на берегу Волги рядом с парком. Разбросанность тенистых аллей по склону горы придавала парку особенный привлекательный шарм. Внизу, на ровной площадке парка стоит арка деревянной эстрады. Слева и справа от этой эстрады на столбах укреплены большие раструбы уличных радиорупоров, из которых то слышны звуки «Пионерской зорьки», то «Вести с полей», то льется задорная музыка: “Утро красит нежным светом стены древнего кремля…” Ни что не предвещало грозы. Полдень. Жарко. Самый продолжительный день года, день летнего солнцестояния, когда Солнце в своём движении по эклиптике проходит тропик Рака и поворачивает к экватору, на осень.

Недавно опубликованное во всех газетах сообщение ТАСС о недостоверности слухов о возможном военном противостоянии СССР и Германии, о прочности пакта о ненападении между этими странами, успокаивающе действовало на советских людей. Однако разговоры о скорой  войне в народе не умолкали.

В парке почувствовалось какое-то оживление, всё пришло в движение, люди куда-то побежали. Куда? Мне, девятилетнему пареньку было непонятно, но я побежал вместе со всеми.  Прибежал к эстрадной арке, возле которой уже стояла большая толпа народа. Все стояли молча.  Не понимая в чем дело, остановился и я. Я и не обратил внимания, что из радиорупора кто-то что-то говорил взволнованным голосом.

— Чего все стоят? — спросил я стоящего рядом мужчину.

— Тихо! — отвечает тот. — Слушай!

И я прислушался к взволнованному голосу, несущему из радиорупора страшную весть. Говорил Молотов, председатель Совета Народных Комиссаров СССР. Он сказал, что сегодня ночью без объявления войны и без предъявления каких-либо претензий германские войска атаковали нашу границу по всей её протяженности и бомбили наши города Киев, Брест, Севастополь и другие. В заключение своей речи Молотов сказал, что “наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!”

Началась Великая Отечественная война.

Сразу же по окончании речи Молотова, я побежал домой. В то время телевидения не было вообще, но и радио было далеко не в каждой квартире. Жили мы на втором этаже двухэтажного дома на улице Кооперативной, в первом этаже которого размещался универмаг. Вбегая по лестнице на второй этаж, я встретил мать и сказал ей, что началась война. Она всплеснула руками, а я тут же добавил:

— Ты, мама, не беспокойся! Молотов сказал, что наше дело правое, враг будет разбит, и победа будет за нами!

Такова уж детская наивная непосредственность!

Вечером этого же воскресного дня я был в общей городской бане. В ней было тепло, уютно, влажно, а за окном шел сильный дождь. Я смотрел в темноту за окном и думал: мне здесь тепло и приятно, а где-то люди мокнут в окопах и умирают не только под дождем с неба, но и под дождем пуль, снарядов и бомб.

Так я встретил Великую Отечественную войну, самую страшную и самую разрушительную войну за всю историю человечества.

Описывать все ужасы военного времени нет нужды. Всё это уже много раз описано маститыми литераторами, известными писателями. Достаточно сказать, что с момента введения карточной системы на хлеб и прочие продукты я ни разу не был сыт вплоть до отмены карточек в 1947 году. Был даже случай, когда меня из школы привели домой под руки, когда я падал от голода. Сильно кружилась голова, а температура тела была много ниже нормальной. Придя в таком состоянии домой, я лёг и лежал до прихода матери. Придя домой с работы, она принесла выкупленный по карточкам хлеб и дала мне его маленький кусочек. Стоило мне съесть этот маленький кусочек хлеба, как тут же температура стала нормальной, и перестала кружиться голова. Я вскочил с дивана, верёвками привязал к валенкам коньки и пошел гонять на них по улице. С тех пор я уверовал в силу хлеба. И какая же мудрая мысль заложена народом в слова “Хлеб — всему голова!”  Нет на земле более ценного продукта, чем хлеб! И как бы экономисты всех стран ни говорили о том, что экономику государства главным образом определяют энергоносители, я остаюсь убежденным сторонником того, что экономику государства определяет хлеб. Конечно, под хлебом следует понимать любые зерновые культуры. Это и рис, это и овес, это и просо, греча, кукуруза, не говоря уж о таких злаках, как рожь и пшеница. Именно при наличии зерновых культур в стране будут и мясо, и масло, и шерсть, и всё остальное.  Поистине, хлеб — всему голова.

Но не только голод ассоциируется с войной. Почти каждый день в школе  вывешивались сообщения о гибели кого-либо из отцов наших учеников, моих товарищей.

В первый период войны неоднократно были случаи, когда по приходу в школу мы узнавали, что сегодня занятий не будет, так как во всех помещениях школы, в классах, в коридорах и даже на лестнице расположились беженцы из западных районов страны. Прибывшие ночью  эшелоном, женщины с малолетними детьми лежали прямо на полу.

Когда немецко-фашистские войска уже подходили к Сталинграду, у нас в городе во многих дворах были вырыты траншеи, куда жителям города можно было спрятаться при возможной бомбёжке, на окнах были наклеены бумажные полоски, чтобы как-то при этом предохранить стекла.

Немецкие самолеты Куйбышев не бомбили, но их самолеты-разведчики летали над городом несколько раз. И каждый раз их встречал плотный огонь зениток. В городе объявлялись воздушные тревоги. Было очень страшно мне, десятилетнему мальчишке, слышать завывание сирены и голос диктора по радио: “Воздушная тревога! Воздушная тревога!” В самый первый раз объявления воздушной тревоги я подошел к лежащей в постели больной и очень старой моей бабушке (ей было 93 года) и стал звать её в бомбоубежище. Она отказалась куда-либо идти,  да и не могла в силу старости  и болезни.  Я вышел на улицу и наблюдал, как зенитные снаряды разрываются вокруг немецкого самолета-разведчика, но он оторвался от зениток и улетел в сторону юго-запада.

В летнее время я и мой хороший приятель Борис Попов часто ночами спали в сарае-дровянике во дворе дома. Дверь этого сарая была из толстых досок, сороковок. И вот как-то под утро (было уже светло) случился налет немецких самолетов. Мы с Борисом открыли дверь сарая, высунули головы и смотрели в небо, где вокруг немецкого самолета белыми облачками рвались зенитные снаряды. Надоев смотреть, мы закрыли дверь. Только мы её закрыли, как крупный осколок зенитного снаряда угодил в толстую доску двери, от чего доска переломилась. Когда мы взяли осколок в руки, он был ещё горячим. Как же нам повезло! Если бы мы не закрыли дверь, этот осколок убил бы кого-нибудь из нас.

А зимой, в самый разгар сражения под Сталинградом, произошел такой эпизод. Прихожу я утром в школу и вижу, что во всей школе, включая лестницы, спят на своих шинелях красноармейцы. В то время погоны ещё не были введены в Красной армии, их ввели сразу же после Сталинградской битвы. Уставшие, измученные длительным перегоном, красноармейцы спали так тесно, что пройти между ними было невозможно. А около школы стояли крупные артиллерийские установки на конной тяге. Около них стояли дневальные красноармейцы с винтовками. Мы, школьники-мальчишки, стали бегать вокруг этих пушек и снаряженных в добротные сбруи лошадей. Нам было интересно смотреть на всё это военное оборудование. Мне в это время было десять лет, и мне очень хотелось посидеть в седле на лошади. Я подошел к дневальному красноармейцу и попросил его посадить меня на какую-нибудь лошадь, на что он ответил:

— Дай кусок хлеба, посажу.

Откуда у меня был в то время хлеб? Я был очень голоден. Так и не удалось мне посидеть в седле. Для себя я только сделал вывод: красноармейцы были не только до предела уставшими, но и очень голодными. Как иначе можно расценить такой ответ ребёнку?

Не прошло и часа, как командиры и старшины окриком “подъём” стали поднимать красноармейцев, и вся эта воинская часть со всеми своими пушками, грубо понукаемая старшинами, помчалась в сторону моста через реку Самарку, то есть в сторону Сталинграда. Такова правда войны.

Заниматься в школе в период войны приходилось в разные смены и часто в разных зданиях, так как нашу школу занимали либо беженцы, либо красноармейцы на марше.  Приходилось даже в третью смену, то есть уже вечером. Зима. На улице уже темно, а мы ещё только идем в школу. В школе холодно, на уроках сидели в пальто. С собой приносили чернила в пузырьках.

До четвертого класса мы учились в смешанных школах, совместно с девочками. Помню, что одну девочку, еврейку по национальности, беженку из западных районов страны, Веру по фамилии Берлин (с ударением на первом слоге), мальчишки часто донимали глупой детской шуткой за то, что её фамилия только ударением на другом слоге отличается от названия столицы Германии Берлина. Ладонью  изображая полет самолета, сопровождающегося рычанием, со словами “лечу бомбить Берлин”, ударяли её по голове.

А с четвертого класса произошло разделение мальчиков и девочек, и я учился уже в мужской школе. Учительницей в четвертом классе была замечательная, уже немолодая женщина, Мария Сафроновна, татарка по национальности, очень любившая нас, детей. И когда я учился уже в пятом, шестом и седьмом классах, она часто приходила к нам в класс и интересовалась, как у нас идут дела. Мария Сафроновна так интересно вела уроки, что уходить из школы не хотелось, тем более, что дома было не лучше. В холодной квартире тоже приходилось сидеть в пальто. Голодно. Почти всю войну в доме не было света. Электричество было отключено. В короткие зимние дни вечерами сидели при коптилках. В городе была установлена строжайшая светомаскировка. Даже при свете от коптилки окна должны быть наглухо завешаны непропускающими свет шторами, а автомашины вечерами двигались по улицам города с фарами, закрытыми специально сделанными шторками, через щели в которых пробивалась лишь узкая полоска света.

Ко всему этому ужасу можно добавить, что в первый период войны, особенно в напряженные дни Сталинградской битвы, удручающе действовал голос диктора радио. Каждое утро, просыпаясь, включали радио и слушали радиопередачу “От советского информбюро”. Зычным, трагическим голосом Левитан говорил: “Сегодня наши войска, ведя ожесточённые бои, изматывая противника (и прочее, и прочее) … оставили два квартала города”.

И каково же было радостное чувство, когда, наконец-то, Левитан торжественным голосом стал говорить: “… Наши войска перешли в наступление. Под натиском наших войск враг бежит, бросая технику и неся огромные потери!…”

А 5-го августа 1943 года после победоносного завершения Курской битвы в Москве впервые был произведен салют в честь войск Советской Армии, освободивших города  Орел и Белгород. Настроение у всех заметно поднялось. Фашистские войска были далеко отброшены от Волги, и в городе Куйбышеве была отменена светомаскировка.

Вот в такой-то тревожной военной атмосфере я часто посещал детскую библиотеку и её читальный зал, которые размещались на первом этаже деревянного дома на углу улиц Рабочей и Ворошиловской. Последняя уже после войны была переименована в Ленинскую, потому что на втором этаже того дома, где была детская библиотека, была музей-квартира Ленина, где он жил в Самаре, работая в городском суде адвокатом по крестьянским вопросам. Хорош был адвокат, если не выиграл ни одного процесса. Тем не менее, на стене здания самарского областного суда до сих пор висит мемориальная доска, вещающая о деятельности Ленина в этом здании в дореволюционной Самаре.

Именно в читальном зале этой детской библиотеки я прочитал много книг Ж. Верна, Майн Рида, Ф.Купера и других авторов. Здесь я прочитал “Воскресение” Льва Толстого.

Посещение этой детской библиотеки мне запомнилось ещё и потому, что здесь в 1942 году я видел младшего брата В.И. Ленина Ульянова Дмитрия Ильича. Будучи уже в довольно преклонном возрасте (68 лет), он  в начале войны был эвакуирован в Куйбышев, и иногда посещал музей-квартиру, в которой он когда-то проживал вместе с братом Владимиром Ильичём. Впоследствии, уже после войны, когда музей Ленина стал занимать не только второй этаж, но и первый, на одном стенде была выставлена фотография, на которой Дмитрий Ильич сфотографирован в окружении детей, посетителей этой библиотеки. Но меня на этой фотографии нет.

Чем дальше продвигалась наша армия на запад, тем чаще Москва салютовала войскам, освобождавшим наши города, а затем бравшим немецкие. После взятия какого-либо города, диктор радио Левитан торжественно передавал “важное правительственное сообщение”, в котором зачитывал Приказ Верховного Главнокомандующего. В этих приказах говорилось, что такого-то числа наши войска штурмом овладели таким-то городом, при взятии города отличились войска генерала такого-то, полковника такого-то и так далее. Перечислялись все части, участвующие в данном штурме. В приказе говорилось о том, что в ознаменовании взятия такого-то города такого-то числа во столько-то часов в Москве произвести салют из 124-х орудий. Каждый такой приказ заканчивался словами: “Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины. Смерть немецким оккупантам! Верховный Главнокомандующий маршал Советского Союза И. Сталин”.

Все эти приказы, помимо того, что читались Левитаном по радио, печатались во всех газетах. И вот произошел такой инцидент. Поскольку такие приказы в конце войны появлялись всё чаще и чаще, а где-то с марта 1945 года даже по два приказа в день, то в газетных типографиях они уже были набраны, и только вставлялись новые названия городов и фамилии командиров воинских частей, участвующих в штурме. И надо же было случиться, что в одной армейской газете в типографском  наборе этого приказа случайно выпала буква “л” из слова “главнокомандующий”. Что тут было! Даже говорить об этом не надо. Под расстрельную статью попали несколько человек.

Ещё одно воспоминание связано у меня с этими приказами Верховного. Мой старший брат Юрий, закончив в начале войны военное училище авиатехников в городе Энгельсе (Саратовской области), с 1942 года был на фронте. Обслуживал штурмовики “Ил-2”. А эти самолеты делались в Куйбышеве. Очень мощные по тому времени самолеты.  Недаром же их называли летающими танками. Бронированные, вооруженные пушками и реактивными снарядами — эрэсами (от аббревиатуры РС), предназначенные для нанесения штурмовых ударов по наземным целям, а потому низковысотные, самолёты “Ил-2” в годы войны часто на небольшой высоте барражировали над городом при испытаниях, ревя мощными моторами. Голову хотелось втянуть в плечи, когда пролетал “Ил-2”. И не случайно при въезде в город Самару по Московскому шоссе можно видеть установленный на специальном пьедестале как бы готовый к взлёту настоящий штурмовик Ил-2 с подвешенными под крыльями эрэсами. Почти во всех других городах стоят либо пушки, либо танки, а в Самаре штурмовик “Ил-2”, найденный после войны где-то в лесах Карелии, отремонтированный, доставленный в Самару и установленный на пьедестал.

Для пополнения своей воинской авиационной части этими самолётами, в Куйбышев с фронта несколько раз за войну приезжали лётчики и авиатехники для приёмки их с завода. Несколько недель длилась приёмка. Приняв самолёты, на них же и улетали на фронт.

И вот однажды, приехав в такую командировку, мой брат Юрий как-то вечером был дома. По радио Левитан читал Приказ Верховного Главнокомандующего в связи с взятием нашими войсками города Будапешта. Мы внимательно слушали Левитана, и когда он перечислял командиров воинских частей, отличившихся при штурме Будапешта, Юрий  воскликнул:

— Вот! И наши там!

Вместе со всеми участниками штурма Юрий получил медаль “За взятие Будапешта”. За что? Он же в это время был в тылу и участия в штурме не принимал.

Я бы не вспоминал об этом случае, считая это нормальным (воинская часть, в которой служил мой брат, штурмовала Будапешт), если бы мне не пришлось столкнуться с подобным инцидентом уже в 90-х годах.

Дело вот в чём. В 1955-1957 гг. я служил штурманом в 94-ой Краснознаменной бригаде траления дивизии ОВРа (Охрана Водного Района) Балтийского флота. Корабли этой бригады занимались боевым тралением.  Два  года  из  этих трех лет я непосредственно участвовал в боевом тралении,  а один год мой корабль стоял на ремонте.  Так вот, мне засчитали, что я участвовал в боевом тралении только два года,    между тем,    как  мой ремонтирующийся корабль входил в  состав действующего соединения кораблей, занимающегося боевым тралением все эти три года. Кроме того, служа на ремонтирующемся корабле, я однажды по приказу командира соединения подменил штурмана другого (действующего)  корабля,  ушедшего  в  отпуск,  оставаясь  в  штате  своего  ремонтирующегося корабля. Где же справедливость? Но добиться чего-либо в нашей бюрократической системе  невозможно. Правда, я и не очень добивался, так как два-то года боевого траления мне засчитали, и согласно пункту 1 статьи 16 закона “О ветеранах”, я являюсь ветераном боевых действий. А уж два года, или три — не имеет значения.

Близился конец войны, но жизнь в тылу не становилась лучше. Голод не прекращался. Всё меньше и меньше становилась норма отпуска хлеба по карточкам. Сначала я получал 400 граммов хлеба, затем 300, а потом норма дошла до 250 граммов. Учитывая, что кроме хлеба не было ровным счётом ничего, можно представить, какой я испытывал голод. Но всё же приближающийся конец войны положительно сказывался на настроении.

И вот он, наконец, наступил. Утром 9-го мая меня разбудила мать и сказала, что война кончилась. Радости не было предела. В городе шел мелкий теплый весенний дождь, но это не омрачало радости. Народ ликовал.   На одной улице я видел одного выпившего мужичка, который в одной руке держал стакан, в другой начатую бутылку водки, и предлагал всем, кто хочет, выпить за победу. Кое-кто к нему подходил, выпивал, и они оба обнимались и поздравляли друг друга.  И это в то время, когда достать водку было совершенно невозможно.

Помню, что в середине войны, когда мой  брат Борис до ухода на фронт  (он  1925-го  года  рождения,   и  ему  ещё не исполнилось 18 лет), работая подростком на заводе, как-то по талонам достал пол-литра  водки, принес её домой и сказал мне:

— Давай поставим бутылку на стол и  накроем её салфеткой. Мать придёт с работы (она работала в ночную смену на заводе), откроет салфетку, а там бутылка водки. Вот будет радость!

Дело  совершенно  не  в  том,   что  ей  (или нам)  нужна  была водка,  а в том, что с этой бутылкой можно было поехать в какую-нибудь деревню и обменять её на ведро картошки. В этом и была радость для матери.  Да и для нас тоже.

Мы горды сознанием того, что в Великую Отечественную войну Советский Союз одержал победу, хотя победа эта была воистину пиррова. Как же иначе можно рассуждать, если  Советский   Союз,   провоевав   четыре   года,   потерял  в  этой  войне  около  тридцати миллионов своих граждан, в то время как Германия, воевав шесть лет, потеряла около десяти миллионов.  Следуя этой арифметической логике,  легко видеть,  что если бы  СССР  воевал тоже шесть лет, то он потерял бы сорок миллионов человек,  то есть  в четыре раза больше Германии.  Этот подсчёт и говорит о том,  что победа наша была пиррова.   Не жалел человеческого материала большевизм, ибо его было много в стране. Вот и победили, следуя человеконенавистническому принципу: “Зачем жалеть солдат? Бабы других нарожают!”

А Кутузов в 1812 году разве не верил в стойкость русского солдата? Разве поэтому он сдал Москву?   Нет!   Ему  нужно  было  сохранить  армию,   солдат,   собраться  с  силами,  чтобы минимальными потерями одолеть врага.

Кроме того, если внимательно разобраться в истории, то увидим, что сама Отечественная война была спровоцирована большевистским переворотом 1917 года. Не было бы 1917 года – не было бы и 1941 года. Не было бы финской войны, не было бы гражданской войны, не было бы репрессий, искусственного голода и много-много чего другого, принесшего моей Родине кучу страданий и отбросившего её в социально-экономическом плане на несколько десятилетий назад.

Но победа в этой самой жестокой войне в истории одержана. Я иногда думаю, что было бы с нами, со страной, если бы Гитлер и его окружение были немножко умнее и в своём авантюризме не допустили бы тех очевидных ошибок, которые, на мой взгляд, привели их к поражению. Стратегические ошибки Гитлера я вижу вот в чем.

Во-первых, зарвавшись  от своих военных успехов в Европе, Гитлер напал на Советский Союз, не покончив с Англией, которая уже стояла на коленях и не имела ни одного шанса на победу, что и вынудило непримиримого борца с большевизмом Черчилля искать союз со своими врагами, с большевиками. А если бы Гитлер сначала покончил с Англией, у нас не было бы союзника в этой войне со всеми вытекающими из этого последствиями. Не было бы не только воюющей с Германией Великобритании, но не было бы и военной помощи нам, поставляемой по ленд-лизу. А если бы даже эта помощь и была только от одних Соединённых Штатов Америки, то поставки её через Северную Атлантику, находящуюся под полным контролем гитлеровской Германии, были бы абсолютно невозможны.

Во-вторых. Япония была в союзе с Гитлером. Она входила в тройственную ось Берлин – Рим — Токио. Так почему же Гитлер не склонил Японию напасть в декабре 1941 года на Советский Союз и позволил ей напасть на Соединенные Штаты Америки? Ведь именно благодаря нападению Японии на Америку, Советский Союз заполучил ещё одного серьёзного союзника в лице Соединенных Штатов. Трудно представить, что было бы с СССР  в декабре сорок первого, когда немцы стояли у стен Москвы, если бы японцы нанесли удар в спину в самый критический момент битвы за Москву. А одержав победу над Англией и СССР, Гитлер мог бы совместно с Японией заняться и Америкой.

В-третьих, наконец,  ошибка Гитлера заключалась и в его национальной политике. Ни один народ, ни одна нация  в мире не согласится быть нацией второго сорта и быть уничтоженной. Это-то и восстановило народы всего мира против гитлеровского фашизма.

А что было бы с нами, если бы Гитлер все-таки оказался победителем?  Мне ясно одно: фашизм долго не продержался бы. Конечно, много пролилось бы славянской крови, но в конечном итоге под давлением народных масс фашизм рухнул бы. Весь ход истории подтверждает это. Рухнуло рабство в Америке, рухнул крепостной строй в России. Рухнул бы и фашизм, как рухнул и большевизм, аналог фашизма. Не может в конце двадцатого века существовать человеконенавистнический общественный строй.

В Самаре в годы войны был сооружен  подземный  бункер для  Сталина,  открытый  уже  в 80-х годах двадцатого века для посещения туристами. В 90-х годах я побывал в нём с группой  иногородних  туристов.   Бункер  представляет  собой  многоэтажное подземное сооружение со многими залами, комнатами, оборудованиями жизнеобеспечения и прочими коммуникациями. Находится он под зданием бывшего областного комитета КПСС, (в годы войны эта партия именовалась ВКП/б/), на театральной площади, как раз напротив памятника Чапаеву. Здесь же, рядом, размещался и штаб ПРИВО (Приволжского военного округа), где в 1937 году  был арестован маршал Михаил Николаевич Тухачевский. Вход в бункер из здания бывшего  обкома КПСС. Несколько этажей вниз можно спуститься на лифте, но экскурсанты спускаются по лестнице. В бункере имеется несколько залов, один из которых представляет собой круглую комнату с несколькими абсолютно одинаковыми дверями, причем только одна дверь настоящая, а остальные – муляжи. Эта комната предназначалась для приёма Сталиным своих “вассалов”. Находясь в этой комнате в ожидании Сталина, посетитель не мог знать, через какую дверь войдет “хозяин”, чем взвинчивал себе нервы. Вот каким психологическим пыткам подвергал Сталин своих приближенных.

Есть там и зал для заседаний с длинным столом для заседавших, во главе которого должен был сидеть сам Сталин, а в стороне стоит стол для стенографисток, которые должны были сидеть спиной к заседавшим, и поворачиваться им запрещалось.

При посещении этого бункера экскурсиями экскурсовод рассказывает, что его  строительство в годы войны велось в строжайшей тайне, и никто в городе не догадывался, что под землёй идёт такая огромная стройка, с чем я согласиться не могу. Я жил рядом от этого места и видел, что близлежащая площадь была обнесена забором, и за забором шли какие-то земляные работы. Около забора лежали трубы, по которым мы, мальчишки, постоянно бегали, а из-за забора выходили рабочие в касках. По городу ползли слухи, что строят метро. И это в то время, когда немцы стояли под Сталинградом, а в Куйбышеве, видите ли, метро строят. Больше заняться нечем! Но, конечно же, мы и не догадывались, что идет строительство бункера.

Но Сталин в этом бункере никогда не был. Известно, что он оставался в Москве даже в самые критические дни обороны столицы. Почти все министерства страны, все члены правительства и иностранные посольства в критические дни обороны Москвы были эвакуированы в Куйбышев. Сталин же Москву не оставил, что, несомненно, можно занести в актив его ума. Не то, что Ленин, который, спасая свою шкуру, вместе со своим правительством сбежал в Москву, как только Юденич схватил Петроград за горло.

В это тревожное время в двух городах страны 7-го ноября 1941 года состоялись военные парады. Этими городами были Москва и Куйбышев. А после парада, как обычно, состоялась демонстрация, и я видел в этот день на трибуне главной площади города Ворошилова и Калинина.

Трибуна стояла на центральной площади города у памятника Валериану Владимировичу Куйбышеву. Скульптор этого памятника М.Г. Манизер создал в городе ещё два интересных памятника. Это памятник В.И. Ленину, установленный в сквере на улице Куйбышева (до революции она называлась Дворянской) и памятник В.И. Чапаеву на театральной площади. Памятник Ленину представляет собой стоящую в рост фигуру Владимира Ильича, которую Манизер скопировал с известной фотографии, где Ленин стоит рядом с Бонч-Бруевичем на территории Кремля, когда он впервые вышел на прогулку после болезни (Бонч-Бруевич в пальто стоит с портфелем под мышкой)  и поместил эту фигуру на старинный гранитный пьедестал, на котором до революции стоял памятник императору Александру Второму.

Другое изваяние скульптора Манизера, установленное на театральной площади, представляет собой скульптурную композицию, в которой Чапаев с шашкой наголо сидит на вздыбленном коне в окружении своих сподвижников. Здесь и ординарец Чапаева  Петька, здесь и Анка-пулеметчици, и другие бойцы. Памятник очень удачный и хорошо вписался в архитектурный ансамбль площади. За этот памятник Матвей Генрихович Манизер заслуженно удостоен звания академика.  Интересно отметить, что авторское повторение этой скульптурной композиции установлено в Санкт-Петербурге перед зданием Академии связи на Тихорецком проспекте. Непонятно, какое отношение Чапаев имел к Ленинграду, тем более, что, как это утверждает путеводитель по Ленинграду (ЛЕНИНГРАД, путеводитель. Лениздат, 1988, стр. 341), памятник установлен в1943 году, в самый разгар ленинградской блокады. До этого ли памятника было в ту пору?

Оба эти памятника, Ленину и Чапаеву, несомненно, имеют художественную ценность, что нельзя сказать о памятнике В.В. Куйбышеву, который представляет собой излишне громадную фигуру шагающего человека в пальто и в сапогах. Этот памятник установлен перед зданием дворца Культуры, в котором размещаются оперный театр, областная библиотека, художественная галерея и другие культурно-просветительные и административные организации. А само здание дворца Культуры стоит на том месте, где до революции возвышался величественный православный собор, видимый, как мне рассказывали люди старшего поколения, далеко с Волги. Но сам я этот собор уже не застал и видел его только на открытке. Очень жаль, что большевики, с присущим им варварством, уничтожили этот замечательный памятник культуры. Не знаю насколько это верно, но мне рассказывали, что из камня этого собора построено несколько крупных зданий в городе, в том числе сам дворец Культуры, дом Сельского хозяйства на Ново-Садовой улице и дом Промышленности на улице Куйбышева.

Вместе с тем, что по непонятным причинам в 1943 году в Ленинграде был поставлен памятник Чапаеву, непонятен ещё и тот факт, что в Самаре на одном доме по улице Фрунзе спустя много лет после Отечественной войны появилась мемориальная доска,  повествующая о том, что в этом доме в 1944 году жил герой Советского Союза Николай Александрович Лунин, командир подводного крейсера “К-21”. Тот самый Лунин, который в 1942 году торпедировал самый мощный линкор фашистской Германии “Тирпиц”, чем и принудил его отказаться от перехвата союзного конвоя с грузом для Советского Союза и вернуться в базу. Как мог Н.А. Лунин жить в 1944 году в Куйбышеве, если он в это время воевал на Северном флоте? Непонятно! Может быть, семья его жила здесь, а сам он только навещал когда-нибудь свою семью.

В годы войны, особенно в её первую половину, нередко можно было видеть в городе машины с американскими или английскими флажками, так как посольства этих стран тоже были в Куйбышеве. В Куйбышев из Москвы был эвакуирован и Большой театр. Его представления шли на сцене куйбышевского театра оперы и балета в том же здании дворца Культуры.

Вспоминаю, как в 1942 году на пасху шла служба в церкви на Некрасовской улице. На этой церковной службе пели знаменитые на весь мир певцы — тенор Иван Семёнович Козловский и бас Максим Дормидонтович Михайлов. После службы оба они, выходя из церкви, несли по большому куличу.

Голоса этих великих артистов часто звучали по куйбышевскому радио. С каким удовольствием слушали мы их дуэт:

“…Смело, братья. Бурей полный

Парус свой направил я.

Полетит по скользким волнам

Быстрокрылая ладья”.

Среди многих знаменитостей Большого театра в Куйбышеве не было только известнейшего певца, лирического тенора С. Я. Лемешева. В своей мемуарной книге “Путь в искусство” Сергей Яковлевич объясняет это тем, что он в это время тяжело заболел и не мог выехать из Москвы вместе с театром.

Трудно было в годы Отечественной войны в тылу, очень трудно. И не только взрослым. Меня до сих пор удивляет тот факт, что люди, жившие в годы войны, разделены на участников Великой Отечественной войны и неучастников. Ведь статус войны отечественной предполагает, что воюет не только армия, но весь народ страны. Какое же может быть разделение людей на “участников” и “неучастников”? Все участники! И даже дети. В годы войны занятия в школах начинались не с сентября, а с октября, ибо школьники осенью работали на уборке урожая. А сколько школьников, даже младших классов, ушли из школы работать на завод! И они что? Неучастники?

Будучи  в годы войны школьником, я увлекся занятиями в клубе служебного собаководства. Да так увлекся, что стал плохо учиться, за что мою мать вызывали в школу. Мне говорили, что если я не подтянусь в учёбе, то мне запретят заниматься в клубе. Пришлось поменьше “крутить хвосты” собакам и взяться за учёбу. Но в клубе мы не “хвосты крутили” собакам, а серьёзно занимались с ними под руководством инструкторов, готовя собак подрывать немецкие танки. Обвешанных муляжом взрывчатки, мы дрессировали собак подползать под грохочущий мотором идущий танк и ложиться под него. Собаки сдавали зачет, и за ними приезжали с фронта специалисты, принимали собак и увозили на фронт.  Подбивая танки, собаки, конечно, гибли. Жалко собак, но что поделаешь? На войне гибнут не только собаки, гибнут и люди. И не каждой собаке удавалось подбить танк. Не так-то просто подползти к ощетинившемуся пулемётами танку.

Одна моя  “воспитанница”, немецкая овчарка по кличке Астра,  подбила-таки танк ценой своей жизни. Об этом с фронта в клуб пришло сообщение. В школе был выпущен “Боевой листок”, в котором сообщалось, что на счету ученика Лёвы Авилкина появился подбитый фашистский танк.

А вспоминаю я об этом ещё и потому, что в то страшно голодное время Астра меня подкармливала. На кормление немецкой овчарки в клубе выдавали шестнадцать килограмм крупы в месяц. Конечно, низкосортной крупы, сечки какой-нибудь, но в то время жиденькая кашка из этой сечки была просто манной небесной. И собака со мной этой крупкой “делилась”.

В конце августа 1944 года довелось мне одному добираться до города из деревни, чтобы  поспеть в школу, в пятый класс. В этой деревне я был вместе с матерью, откомандированной с группой рабочих завода, на котором она работала, на уборку проса, выращенного в подсобном хозяйстве завода. Деревня эта находилась в Куйбышевской области, но где-то далеко от города и от Волги. Чтобы добраться до города, сначала надо было как-то добраться до Волги  и ждать парохода, идущего вниз. Пока я попал на пароход, прошло несколько суток. У меня кончился хлеб, и  совершенно нечего было есть. Вот  в этих-то мытарствах я встретил одну цыганскую семью, искавшую цыганский табор, и примкнул к ней. Эта семья состояла из одного цыгана, его жены и дочери. Они кочевали с лошадью в открытой телеге. Их дочь, девушка-цыганка, была года на три-четыре старше меня. Мы с ней как-то подружились и вместе бегали по степи. Все трое очень дружелюбно меня приняли и кормили картошкой, сваренной на костре. Они мне говорили, чтобы я сам брал из котелка картошку в мундире и сам бы её чистил, своими руками. Их великодушие ошеломило меня. Когда наступала ночь, они выпрягали лошадь, и  телега служила кроватью для взрослых цыган, а мы с девушкой спали под телегой. Не знаю, как бы я выжил, если бы не эта цыганская семья: кроме их картошки в мундире у меня совершенно нечего было есть. Относились они ко мне очень хорошо. И кормили.

Между прочим, я очень просил девушку погадать мне по руке. Она говорила, что умеет это делать, но категорически отказывалась. Она говорила, что гадать можно только за какую-нибудь плату, а бесплатно гадать нельзя ни в коем случае. А платить мне было нечем. Наконец, чтобы отвязаться от моих настойчивых притязаний, когда мы с ней были далеко от телеги, она взяла мою руку и, постоянно оглядываясь (боялась, как бы её не увидели родители), очень коротко сказала мне какую-то ерунду, которую я и в серьёз не воспринял, и не запомнил. Сказав это, она как-то нервно бросила мою руку и попросила меня больше её не просить об этом. Очень боялась, чтобы не узнали об этом взрослые.

Трое суток я кочевал с этой цыганской семьёй, пока не добрались до берега Волги. Здесь мы и расстались. Они пошли дальше в поисках цыганского табора, а я остался ждать пароход, идущий в Куйбышев.

Наконец-то, я сел на пароход, идущий вниз по Волге. Это был двухпалубный пассажирский колёсный пароход. Конечно, это было давно.  Шел 1944 год. Более полувека прошло с той поры, но мне почему-то кажется, что пароход тот назывался «Хрущёв»». Пробравшись на пароход, я спустился в трюм, набитый пассажирами. Воздух в этом трюме был настолько тяжел, настолько насыщен человеческими испарениями и кишечными испражнениями, что более пяти минут выдержать я был не в состоянии. Я вышел на открытую палубу.

Из-за отсутствия топлива пароход шёл очень медленно, со скоростью течения реки, лениво шлёпая плицами колёс только для того, чтобы удержаться на курсе. В те годы Волга ещё не была перекрыта каскадом плотин гидроэлектростанций, и течение на ней было заметным. Несколько раз, пока добирались до Куйбышева, пароход вплотную подходил к берегу, покрытому лесом, и пассажиры, по призыву пароходной команды,  выходили на берег, валили деревья и носили их в пароходную топку. Но разве можно было на таком сыром топливе поднять пар в пароходных котлах до марки? Вот и шли только со скоростью течения.

Сейчас трудно представить, насколько была тяжела жизнь в годы войны. Вот в таких суровых  условиях и проходило моё детство в военное время.

Сейчас, когда я бываю в Самаре, я обязательно прихожу в сквер на Ново-Садовой улице с мемориалом, посвященным детям, которые в годы Великой Отечественной войны трудились наравне с взрослыми для победы над фашизмом. В этом сквере широкие аллеи, обсаженные красивыми декоративными деревьями, фонтаны, потоки воды которых трёхступенчатым каскадом низвергаются вниз, а в центре скульптурная группа: подростки – мальчик и девочка  –  в рабочих спецовках и в грубых ботиночках, с инструментами в слабых ручонках, протягивают друг другу ладошки. Под ними выбитое в камне посвящение: “Детям — труженикам тыла – благодарная Самара”. И ниже стихи:

Среди разрухи и смертей

Вам выпала своя дорога.

Война вас не считала за детей,

А Родина с вас спрашивала строго!

Комок слёз подкатывается к горлу, когда я стою возле этого памятника детям войны. Стою и думаю: это памятник мне, моему детству.

ПРОДОЛЖЕНИЕ. Часть 2

__________________________________

Лев Авилкин

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

 

 


комментариев 5

НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в РОСКОМНАДЗОР
Рег. № Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Рег. № ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика