Четверг, 23.05.2019
Журнал Клаузура

Лев Авилкин. «СКВОЗЬ ГОДЫ И НЕВЗГОДЫ». Часть 2

Рукописи не горят

Л Н В М У

Кончилась война. Кончилась победно. Ликование народа было неописуемо. Конечно же, день 9-го мая был объявлен в стране праздничным, выходным. Прямо на улицах города шли импровизированные концерты профессиональными театральными коллективами. Откидывались борта грузовой машины, кузов застилался материей, и в нём выступали артисты. К сожалению, это было только в 1945 и 1946 годах, а уже с 1947 года 9-е мая стал рабочим днём, которым оставался до 1965 года. В двадцатилетие великой Победы ему был возвращён статус выходного дня. Между прочим, Международный женский день тоже стал выходным только с 1965 года.

Итак, война кончилась. Но победа не принесла облегчения народу. Своему, советскому народу. Голод в стране продолжался до конца 1947 года, до отмены карточной системы на хлеб. Но это не значит, что началась хорошая жизнь. Нет, просто голод кончился в прямом его понимании, то есть хлеба стало можно купить не по карточкам и сколько надо, но других продуктов по-прежнему не было. А до отмены хлебных карточек в 1947 году, то есть 1945-й и 1946-й года были ещё голоднее, чем годы войны.

Справедливости ради надо сказать, что каждой весной первых послевоенных лет в стране проводилось снижение цен на продукты. Не очень большое, но всё же снижение. И обставлялось оно помпезно. Телевидение в те годы ещё не было распространено, поэтому на перекрёстках, где были установлены уличные рупоры-репродукторы, собирались толпы людей, слушающих постановления правительства об этих снижениях, воспринимающихся измучившимся за годы войны народом с радостной благодарностью. Незначительные снижения цен на продукты питания в изголодавшейся стране были просто вынужденным шагом правительства. Но проводилось оно за счёт жесточайшей эксплуатации крестьянства, обкладываемого непосильными налогами.

В этой связи можно вспомнить, что во все последующие годы советской власти, несмотря на торжественные обещания перехода к коммунизму (в 1961 году был широко распространён лозунг, взятый из программы партии: “Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме”) и объявления построенного “развитого социализма”, в стране регулярно шли повышения цен на все товары первой необходимости. И, конечно же, эти повышения не рекламировались, а, наоборот, всячески завуалировались, порой методами до смешного наивными. Так, однажды, когда в народе шли разговоры об ожидаемом очередном повышении цен на продукты питания, по центральному телевидению давал интервью один какой-то крупный чиновник из Госплана, имя которого я, к сожалению, не запомнил. Но хорошо запомнил его ответ на вопрос телеведущего программы. Когда последний спросил этого чиновника, правда ли, что в ближайшее время ожидается повышение цен на продукты, тот очень спокойно, не дёрнув ни одним мускулом лица, даже с некоторой ленцой, ответил: “Да что вы? Я впервые об этом слышу. Никакого повышения цен не планируется. И не будет. А вот некоторое регулирование цен, действительно, сейчас рассматривается. Именно, регулирование. Вот посмотрите. Цены на барабаны пионерские, ну уж очень высоки сейчас. Их надо снизить, примерно, на 2-3 %. И это будет справедливо. А какие сейчас высокие цены на балалайки трёхструнные! Их тоже надо снизить ашь на 5 %! В компенсацию же этого снижения чуть-чуть (!) цены повысятся на некоторые товары. Например, на масло животное всего процентов на 20-30, на мясомолочные продукты – всего на 25 %. Так что ни о каком повышении цен говорить не приходится ”.

Я слушал это, с позволения сказать, интервью, и думал: “Кого этот полномочный представитель Госплана считает дураком? Себя или народ? ”

Но вернёмся к послевоенному периоду 1946-47 годов. Не зная, куда деться от этого страшного голода, я осенью 1947-го года поступил в Подготовительное Военно-Морское Авиационное училище (ПВМАУ), которое вот уже несколько лет дислоцировалось в Куйбышеве. И не по призванию, а чтобы убежать от голода. Правда, забегая вперёд, скажу, что впоследствии я ни разу не пожалел об этом и, благодаря этому, получил неплохое образование.

ПВМАУ давало только среднее десятиклассное образование, по окончании которого курсанты направлялись учиться на лётчиков авиации военно-морского флота в города Ейск и Николаев. В Ейске готовили лётчиков истребительной авиации, а в Николаеве бомбардировочной и торпедоносной.

Но ни в то, ни в другое мне попасть не довелось. В ПВМАУ я проучился один год, и оно было расформировано. Курсанты были распределены по разным средним военно-морским училищам, а кое-кто и на гражданку. Я в числе тридцати человек был направлен продолжать учёбу в Ленинградское Нахимовское Военно-Морское училище.

Но ещё перед поступлением в ПВМАУ со мной было одно трагикомическое происшествие.

Было это летом 1947 год. Закончив семь лет средней школы, я поехал в Ленинград поступать в подготовительное военно-морское училище, что было расположено на Лермонтовском проспекте Ленинграда. Кстати, на базе этого училища было сформировано высшее военно-морское училище подплава, впоследствии получившее имя Ленинского Комсомола. Мне было тогда 15 лет. Требование для приобретения билета для проезда до Ленинграда мне выдал военкомат, в который я обратился с заявлением, что хочу поступить учиться в подготовительное военно-морское училище. Таких подготовительных училищ в стране было несколько. Во время сдачи вступительных экзаменов я сильно захандрил, заскучал по дому, по маме, и решил вернуться домой. Но я полагал, что если я просто откажусь от поступления, то мне откажут в бесплатных проездных документах, а денег на билет у меня не было. Как быть? И я решил завалить экзамен, пологая, что в таком случае мне, как не сдавшему вступительные экзамены, дадут проездные документы. И я начал заваливать математику. Помню, что я очень хорошо знал ответ на доставшийся билет, очень легко решил задачу, но… стал путаться, неверно отвечать, молчать на дополнительные вопросы, ответы на которые хорошо знал, и очень хотелось уверенно и без запинки ответить на них. А принимающий экзамен преподаватель стал тянуть из меня, подсказывать мне, а я сопротивлялся, молчал, что было для меня мучительно, так как с лёгкостью мог бы ответить на все вопросы. Таким образом, я искусственно завалил экзамен и вернулся домой. Это было моё первое знакомство с Ленинградом.

Может быть и не стоило бы рассказывать об этом. Мне самому вспоминать об этом стыдно. Впрочем, много есть в моей биографии случаев, о которых я вспоминаю со жгучим стыдом.

Но как бы там ни было, я всё же этой же осенью поступил в ПВМАУ, как я уже сказал, для того, чтобы убежать от голода. И в дальнейшем, когда я учился в Ленинграде, то уже не тосковал по дому.

Время учёбы в ПВМАУ ничем особенным не запомнилось. Разве что именно там я впервые стал постигать основы военной службы. Присягу мы там не принимали, тем не менее, несли караульную службу. Именно там я понял, в чём заключаются тяготы военной службы. Понял. Но ещё не всё прочувствовал.

Ну а самым ярким и впечатляющим эпизодом этого периода, пожалуй, была отмена в стране карточной системы в конце 1947 года. Кончился голод, и тут же снова началась моя хандра. Захотелось домой, к маме. И, слава Богу, что эту хандру я в себе преодолел и остался в училище, с расформированием которого я и попал учиться в Ленинградское Нахимовское военно-морское училище (ЛНВМУ)

Летом 1948 года вся наша группа в количестве тридцати человек, среди которых был и я, приехала в Ленинград. Начался очень интересный период в моей жизни.

Нахимовское училище размещено на Петроградской набережной в бывшем училищном доме имени Петра Великого, возведённом в 1911 году по проекту архитектора А.И.Дмитриева. Его фасад украшен рельефными композициями и бюстом Петра 1, созданными скульптором В.В. Кузнецовым по эскизам художника А.Н.Бенуа. Высокая живописная кровля здания увенчана лёгким шпилем-мачтой. В этом училищном доме одно время учился будущий Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин.

По прибытии в Ленинград нас сразу же отправили в лагерь, расположенный на Карельском перешейке, на берегу большого озера Сулоярви. Здесь, на этом озере, которое сейчас называется Нахимовским, я начал постигать азы моряцкого ремесла. Здесь мы получили богатую шлюпочную практику, изучали устройство шлюпки, флажный семафор, учились гребле и управлению шлюпкой под парусом.

Жили мы по-лагерному в брезентовых палатках. Вокруг лес, ягоды. Каждую свободную минуту мы бегали в лес, и рты у всех были перепачканы черникой. Лагерь располагался в том месте, через которое совсем недавно прокатились две войны, где находились разбитые укрепления знаменитой финской оборонительной линии Маннергейма. Ползая по разбитым ДОТам и ДЗОТам, мы не редко находили оставшееся финское и немецкое стрелковое оружие, и даже гранаты. Просто удивительно, что никто из нас не подорвался. Впрочем, при разборке какого-то патрона одному мальчишке все-таки оторвало пальцы.

Но самым главным в этом лагере для нас была великолепная шлюпочная практика. Уже учась на втором курсе высшего военно-морского учебного заведения, я получил спортивный разряд по гребле, будучи загребным на шестивесельном яле. Но основы в гребле и управлении шлюпкой я, всё-таки, получил в этом лагере на озере Сулоярви.

Летняя лагерная жизнь закончилась, и впереди нас ждала учёба в Ленинградском Нахимовском Военно-Морском училище.

Преподавали в Нахимовском училище в то время лучшие педагоги Ленинграда. Достаточно сказать, что некоторые из них были авторами художественных книг или учебников. Так преподавателем истории был Филипп Криницын, автор художественной книги “Чесма” на историческую тему о Чесменском сражении в 1770 году, где русский флот под командованием адмирала Г.А.Спиридова уничтожил турецкий флот, чем обеспечил свое господство в Эгейском море и блокаду Дарданелл.

Криницын рассказывал нам о своих встречах с генерал-лейтенантом в отставке Игнатьевым, автором мемуаров “50 лет в строю”, с которым он был знаком. Описывая высокий аристократизм Игнатьева, Криницын говорил нам, что генерал всегда, где бы он ни находился, был аккуратно и опрятно одет, застегнутым на все пуговицы, даже работая за письменным столом у себя дома. И только когда подходил в своей спальне к кровати, чтобы лечь спать, расстегивал первую пуговицу кителя.

Осажденная Москва 1941 года. Осень. Обстановка тревожная донельзя. В одном из продовольственных магазинов стоит огромная очередь, чтобы по продовольственным карточкам выкупить (“отоварить”, как говорили в то время) кое-какие продукты. Всем некогда, все нервно-возбуждены. И не удивительно: враг у ворот Москвы.

Вдруг в магазин вбегает красноармеец, выписавшийся из напротив расположенного госпиталя, и просит пропустить его вне очереди, так как он прямо сейчас отбывает на фронт и стоять в очереди не может. Стоящие в очереди зло отказывают ему, говоря, что у всех сейчас важные дела, ждать никто не может. Неожиданно из впередистоящих выходит пожилой гражданин и предлагает красноармейцу встать на его место, а сам пошел в хвост очереди. Стоящие в очереди сразу же узнают в этом гражданине автора мемуаров “50 лет в строю”, генерала Игнатьева. Вся очередь заволновалась, послышались голоса: “Товарищи! Это же генерал Игнатьев! Пропустим!”, “Товарищ генерал, как можно! Стойте на своем месте. Красноармейца мы пропустим” и тому подобное. Генерал отвечает:

— Нет! Сейчас все заняты, всем некогда, всем трудно. Я пенсионер, не у дел, мне спешить некуда. Выстою ещё одну очередь. Товарищ красноармеец, проходите на мое место.

Не в этом ли поступке подлинное лицо аристократа?

Интересный случай рассказал Криницын о его случайной встрече с всемирно известным академиком и лауреатом Нобелевской премии Иваном Петровичем Павловым. Как-то в начале тридцатых годов Криницын ехал по Ленинграду в трамвае. Случайно в этом же вагоне ехал домой и Иван Петрович Павлов, который жил на Васильевском острове. Известно, что И.П. Павлов был искренно верующим человеком. Когда трамвай проезжал мимо Исаакиевского собора, Павлов, глядя на собор, снял шляпу и перекрестился. Это видели все, кто ехал в трамвае. Видела это и молодая женщина, кондуктор трамвая. Глядя на перекрестившегося старичка, коим был великий ученый И.П. Павлов, она громко произнесла: “Эх! Необразованность!”

Литературу и русский язык преподавал автор-составитель сборника диктантов Владимир Васильевич Клитин. В.В.Клитин прекрасно, не хуже любого профессионального актёра, читал стихи школьной программы. Именно он, Владимир Васильевич Клитин, научил меня любить поэзию.

По заведенному порядку дежурный по классу на каждом уроке заполнял рапортичку, в которой были графы, указывающие наименование предмета, фамилию преподавателя, количество и причины отсутствующих. В конце урока рапортичка подписывалась преподавателем, и после занятий дежурный по классу сдавал её в учебную часть.

1-го сентября 1948 года первым уроком у нас была литература. Я дежурил по классу. Клитина я ещё не знал, но те, кто его уже видел, с ребяческим баловством называли его между собой Троцким. Очевидно, этому детскому воображению способствовала внешность Владимира Васильевича, внешность интеллигента с хорошей, но уже начинающей редеть, шевелюрой. К тому же внешность самого Льва Давидовича Троцкого мы в то время знали только по карикатурным изображениям в художественных фильмах. И мне взбрело в голову, что Троцкий — это фамилия преподавателя литературы. В конце концов, это фамилия реального человека, которую Бронштейн взял себе псевдонимом. Почему, рассуждал я, это не может быть фамилией другого человека, нашего преподавателя литературы? И я, со своей детской наивностью, в графе рапортички, где следовало указать фамилию преподавателя, написал Троцкий. Владимир Васильевич взял в руки рапортичку, прочитал, улыбнулся и, похлопав меня по плечу, с достоинством сказал: “Я не Троцкий, друг мой. Я Клитин!”

Если бы кто знал, как мне было стыдно!

Математику в Нахимовском училище в то время преподавал майор Базилевич по прозвищу “Батенька” за его постоянное восклицание по поводу и без повода “батенька мой”. Батенька был влюблён в математику и считал её поэзией мироздания. Огромное значение он придавал логике, пологая, что без неё математика невозможна. Он даже неоднократно говорил, что отсутствие изучения логики в математических ВУЗах (в то время, когда в гуманитарных она изучается) объясняется тем, что её знание уже подразумевается. И вообще, Батенька большое значение придавал ясности изложения мысли и её аргументированию. Как-то он привёл такой, вообще-то, абстрактный пример. Допустим, что мы выслушали очень хорошую, захватывающую лекцию о патриотизме и героизме, заворожившую слушателей глубоким и интересным содержанием. Однако, закончив лекцию под бурные аплодисменты восторженных слушателей, лектор в конце тихонько сказал: “А вообще-то, все это делается только лишь ради славы, орденов и денег”. Разумеется, всё впечатление от лекции сразу пойдёт насмарку!

Батенька научил нас мнемоническому правилу запоминания математического числа “Пи” до десятого знака после запятой. Для этого надо написать фразу “Кто и лихо и легко пожелаетъ Пи узнать число, ужъ знаетъ”. Сколько букв в словах этой фразы, такую цифру и надо ставить, но писать надо по-старинному, по-дореволюционному, с ”Ъ” на конце слов, оканчивающихся на согласную букву. Таким образом, число Пи равно 3, 1415926536.

Во всех школах страны шли зимние каникулы, новогодние балы. Ленинградское Нахимовское Военно-Морское училище встречало 1949 год новогодним балом, которым руководил наш преподаватель танцев Владимир Васильевич Хавский со своей неизменной партнершей Аллой Васильевной. В то время мы не знали современных танцев, таких как “шейк”, “твист”, и прочих трясок. Танцевали бальные танцы: “па-де-де”, “краковяк”, “па-зефир”, “полонез-мазурку”, “русский бальный”, “польку”, “польку-бабочку” и, конечно же, “медленный танец” (“танго”), “вальс” и прочие бальные танцы. Именно этим танцам и обучал нас на своих занятиях В.В. Хавский. А на училищных балах он с небольшим никелированным рупором и стеком в руках руководил танцами, и из его рупора часто разносилось: ”Кавалеры! Приглашайте дам на вальс! Кавалеры! Приглашайте дам на полонез!” А сам Хавский в паре с Аллой Васильевной вёл полонез, или первой парой они танцевали какой-нибудь бальный танец. Заметив, что кто-нибудь неправильно держит даму или какой-либо другой изъян в танце, он подходил и тактично поправлял, делал замечание. На своих занятиях по танцам он иногда говорил: “Если вы совсем не умеете танцевать – это хорошо. Я научу вас. Но если вы уже танцуете и танцуете неправильно – это плохо. Как легче сшить хороший костюм из нетронутого отреза материи, чем исправить испорченный костюм, так легче научить правильно и красиво танцевать совсем неумеющего, чем выправить неправильно танцующего человека”.

Итак, новогодний бал в Нахимовском училище. Мне 17 лет. Я пригласил на танец девушку и танцую с ней. Прямо во время танца Хавский подходит к нам и, обращаясь ко мне, говорит:

— Ты хочешь пойти на бал в хореографическое училище?

Я как-то сразу испугался. В знаменитое Ленинградское хореографическое училище? Да там же балерины! Я только опозорюсь на их фоне. И я ответил:

— Спасибо, но я не могу. Я еще плохо танцую, даже не все танцы. Нет, не пойду.

Хавский отошел от меня.

Прошло несколько танцев. Я продолжал танцевать с другими девушками, как вдруг Хавский во время очередного танца подошел ко мне и, протягивая пригласительный билет, говорит:

— Ты всё-таки пойдёшь на бал в хореографическое училище. Ты прямой и стройный.

Так я единственный раз в своей жизни побывал в Ленинградском хореографическом училище. Впечатление от этого у меня осталось неизгладимое. Танцевали на балу не в одном, а в нескольких залах, оборудованных для занятий танцами. Вдоль стен укреплены специальные станки. Посредине каждого зала стояли ёлки. А что меня более всего удивило, так это то, что полы во всех залах были с заметным наклоном. Было непривычно, а потому трудно танцевать на наклонном полу. Вальсировать вокруг ёлки вниз по полу ещё как-то можно, а вверх было очень трудно. Я спросил у одной учащейся девушки, почему такие полы, на что она ответила, что это сделано специально для того, чтобы будущие балерины и танцовщики привыкали танцевать на наклонной плоскости, так как сцены в крупных театрах мира наклонные. Её ответ меня удовлетворил, но почему-то в дальнейшем я не замечал наклонных сцен.

Нахимовское училище давало среднее образование, точно такое, какое давала обыкновенная школа-десятилетка. Выпускники училища получали обыкновенный аттестат зрелости, точно такой, какой выдавали выпускникам средних школ. Но в отличие от обыкновенной школы была кое-какая специфика, выражающаяся, конечно, в ношении морской формы, в военной дисциплине и приобщении воспитанников к несению морской службы. Мы изучали флажный семафор, азбуку Морзе, устройство катеров, шлюпок и прочее. А с 1948 года выпускники последнего курса (десятого класса) даже жили на корабле, коим был крейсер 1 ранга “Аврора”, поставленный у Петроградской набережной у самого Нахимовского училища.

Крейсер 1-го ранга “Аврора” стоит на своей вечной стоянке, на Неве у Петроградской набережной перед зданием Нахимовского училища. Облик этого корабля так вписался в архитектурный ансамбль Петербурга, что стало трудно представить город без него. А, между тем, крейсер был поставлен на это место только осенью 1948 года. Его постановку я наблюдал из окна училища. Я смотрел, как буксиры разворачивали корабль на Неве, подводили его к набережной и швартовали. На эту операцию я смотрел с несколько гнетущим настроением. Дело в том, что “Аврора” приписывалась к Нахимовскому училищу, и нам, воспитанникам этого училища, весь последний год обучения, то есть десятый класс, предстояло жить на самом корабле, а значит, как мне представлялось, даже на берег будет нельзя сойти.

Как же я ошибался! Действительно, весь год учёбы в 10 классе мы жили на “Авроре”, в её кубриках. Некоторые помещения корабля были оборудованы под классы, где проходили занятия по литературе, математике, иностранному языку и некоторым другим предметам, а такие, как физика, химия, труд, основы дарвинизма (был такой предмет в школах), география и некоторые другие дисциплины, требующие специальных кабинетов и лабораторий, нами изучались в здании самого училища. Таким образом, был совершенно свободным сход с корабля и вход на него обратно, чем мы и пользовались, ежедневно гуляя по набережной и в сквере вблизи училища.

В мае 1950 года исполнилось 50 лет спуска на воду крейсера “Аврора” со стапелей петербургского завода. К этой дате на корабле был открыт музей, который разместился в корабельном клубе под полубаком, где мы обычно смотрели художественные фильмы. Конечно, ко “дню рождения” корабля были приглашены матросы и офицеры, когда-то служившие на “Авроре”. Среди них довелось мне видеть и бывшего в октябрьские дни 1917 года комиссара “Авроры” матроса Белышева. Все они были, конечно, не молоды, но довольно бодры. Остается только удивляться, как Александр Викторович Белышев, комиссар Петроградского ВРК на крейсере “Аврора” в 1917 году, остался невредим в годы сталинских репрессий. Видимо, это можно объяснить только тем, что он после октябрьского переворота не занимал никаких руководящих постов. Был, что называется, “в тени”.

В корабельном музее были выставлены кое-какие экспонаты, относящиеся к кораблю. Запомнился мне один экспонат, представляющий собой кусок бревна длиной около двух метров. На нём была табличка, повествующая о том, что это кусок стеньги (верхний надставленный кусок мачты) фок-мачты “Авроры”, сбитый японским снарядом в Цусимском бою.

У меня возникло сомнение: где же этот кусок бревна, громко именуемый стеньгой, хранился с 14 мая 1905 года до сих пор, то есть сорок пять лет? И почему его в течение этого срока нигде не было, даже в Центральном военно-морском музее? Откуда он вдруг взялся? Я спросил об этом у кого-то из организаторов музея. Ответ был таков. Все эти сорок пять лет его хранил у себя дома Лев Андреевич Поленов, капитан 1 ранга в отставке, живший сейчас в Ленинграде, а в мае 1904 года в звании мичмана служивший на “Авроре” и принимавший участие в Цусимском сражении. Не знаю, как отнесутся к этому читатели (если, конечно, таковые будут), но я этому не верю. Это же надо, после такого тяжелого боя не выкинуть за борт, а через весь земной шар везти в Петербург и сорок пять лет хранить обрубок бревна в городской квартире!

“Аврора” действительно участвовала в Цусимском сражении. И ей действительно не мало досталось и от японских снарядов, и от снарядов своих же кораблей ещё на переходе в, так называемом, Гульском инциденте, когда в Северном море в неразберихе рыбацкие судёнышки приняли за японские миноносцы.

Участвовала “Аврора” и в обороне Ленинграда в Отечественную войну. Собственно, не сама “Аврора”, а её пушки. Сама “Аврора” в годы войны была потоплена в гавани Ораниенбаума, но из-за мелководья её палуба была над водой. Все пушки с неё вместе с артиллерийской прислугой были сняты и установлены на Пулковских высотах, откуда и стреляли по осаждавшим город немецко-фашистским войскам. Это даёт справедливое право считать, что “Аврора” тоже защищала Ленинград. А вот после войны, когда пушки возвращали на корабль, их техническая документация была утеряна, и нет гарантии, что на полубаке было установлено именно то орудие, из которого был произведен “исторический” выстрел, подавший сигнал к штурму Зимнего дворца (хотя, в общем понятии “штурма”, как такового и не было). Это орудие, несомненно, стоит на “Авроре”, но, возможно, не на своем месте, то есть не на полубаке.

Крейсер “Аврора” ассоциируется с октябрьским переворотом 1917 года, довольно скромным участником которого был Сталин, один из самых жестоких и злостных правителей, каких знала история. Однако он сам не поверил бы, если бы ему в то время сказали, что он будет полновластным хозяином великой страны. Настолько скромна была его роль в этом перевороте. Но случилось так, что он, великий мастер интриги, тридцать лет безраздельно тиранил страну.

Я часто задаю себе вопрос: что было бы с нами и со страной, если бы в интриге с Троцким победил бы не он, а Троцкий или если бы Ленин был бы у власти ещё тридцать лет? И сам себе отвечаю: да лучше бы не было. Ну, было бы что-нибудь по-другому. Например, лучшим поэтом нашей эпохи был бы не Маяковский, а Есенин (Троцкий любил Есенина): расстреляны были бы не Тухачевский и Блюхер, а Ворошилов и Будённый. Только и всего. Всё равно в стране царили бы ложь и террор против своего народа. Такова природа большевизма. Чего только стоят слова Ленина: «Пусть хоть 90 % русского народа погибнет, лишь бы 10 % дожило до мировой революции», или “Интеллигенция – это г… нации”. И это сказал руководитель партии и государства! Как только язык повернулся? Впрочем, чего можно ожидать от человека с пораженным сифилисом мозгом?!

В первые послевоенные годы на экраны страны вышел художественный фильм “Варяг”. Мало кто знает, что вместо крейсера “Варяг” снималась “Аврора”. Но у “Варяга” четыре трубы, а у “Авроры” три. Поэтому на съемках фильма на “Авроре” ставили четвёртую, бутафорскую трубу.

А в 1954 году исполнилось 50 лет со дня знаменитого боя крейсера “Варяг” с японской эскадрой в Чемульпо.

Интересна судьба самого крейсера «Варяг» и его командира Всеволода Федоровича Руднева. История этого прославленного корабля началась в Соединенных Штатах Америки, в Филадельфии, где этот корабль был построен по заказу русского морского министерства. Но многое из оборудования на корабле было установлено российского производства. Так все артиллерийские установки были российскими, изготовленными на Обуховском заводе, торпедные аппараты – на Петербургском металлическом. Оборудование для камбуза было изготовлено на Ижорском заводе. Российскими были и телефонные аппараты как более совершенные, чем американские. Кстати, впервые в Российском флоте телефонные аппараты были установлены у всех артиллерийских орудиях корабля. Иконы для корабельной церкви были написаны в Петербургском Новодевичьем монастыре. Якоря были отлиты в Англии.

В отличие от других кораблей, на «Варяге» было много технических новинок. Большинство приборов работало на электричестве. На электричестве работали шлюпочные лебёдки, брашпили, элеваторы для подачи снарядов и даже тестомешалка на камбузе. Вся корабельная мебель в служебных и жилых помещениях была изготовлена из металла и покрашена под дерево. Это повышало жизнеспособность корабля в бою и при пожаре.

После освящения и молебна в 1899 году корабль был спущен на воду, и после устранения недоделок в начале 1901 года сдан в эксплуатацию.

Одновременно с «Варягом» в Филадельфии на соседнем стапеле строился для российского Тихоокеанского флота и броненосец «Ретвизан». Благодаря русским военным морякам «Варяга» и «Ретвизана» на 5-ой улице Филадельфии появился первый православный храм, построенный на пожертвования матросов и офицеров этих кораблей, и названный храмом Андрея Первозванного. В церковном музее до сих пор хранится поимённый список моряков, внесших пожертвования на строительство храма.

Андреевский флаг на «Варяге» был поднят 2 января 1901 года, и в марте этого года крейсер покинул Филадельфию.

3 мая 1901 года «Варяг» бросил якорь на Кронштадтском рейде. Через две недели состоялся высочайший смотр корабля. Корабль так понравился императору Николаю II-му, что он был включен в эскорт императорской яхты «Штандарт», отправлявшейся в Европу.

После визитов в порты Дании, Германии и Франции, крейсер направился к месту постоянной службы на Дальний Восток. В Порт-Артур «Варяг» прибыл 25 февраля 1902 года, побывав до этого в Персидском заливе, Гонконге, Сингапуре и Нагасаки.

В это время на Далневосточном регионе уже нагнеталась военная обстановка. Боясь усиления русского влияния на Дальнем Востоке, Япония готовилась к войне. 27 декабря по старому стилю командир «Варяга» Всеволод Фёдорович Руднев получил приказ русского наместника выйти в международный порт Чемульпо, (ныне Инчхон), для обеспечения надёжной связи русского посланника в Корее с Порт-Артуром и для обозначения в Корее российского военного присутствия. В Чемульпо крейсер прибыл 11 января 1904 года. Вскоре к нему присоединилась канонерская лодка «Кореец». Перед боем командир канлодки «Кореец» Беляев укоротил все мачты своего корабля, и это затруднило японцам вести по нему прицельный огонь. За всё время боя «Кореец» не получил ни одного прямого попадания японских снарядов.

Бой крейсера «Варяг» и канлодки «Кореец» с японской эскадрой произошел 4 февраля 1904 года (по новому стилю). Перед боем командир «Варяга» В.Ф. Руднев обратился к команде со словами: «Братцы! Я получил от японского адмирала предложение уйти с рейда до полудня и сдаться. Иначе он атакует нас прямо здесь. Численность вражеской эскадры мне неизвестна, да нам и не надо знать. Мы всё равно пойдём в бой и не посрамим честь русского Андреевского флага. Никаких вопросов о сдаче быть не может. Осенив себя крестным знамением, мы смело пойдём в бой за Веру, Царя и Отечество!».

Когда «Варяг» уходил с рейда Чемульпо, чтобы вступить в бой с целой японской эскадрой, состоявшей из восьми кораблей, на иностранных кораблях, стоявших на рейде, играли российский гимн. Бой продолжался около часа. За это время «Варяг» выпустил 1105 снарядов, потопил японский эсминец и повредил несколько японских крейсеров. Сильно повреждённым, он вернулся на рейд и, чтобы не достаться врагу, был затоплен своей командой. Однако рейд был не глубоким, и во время отлива борт корабля оголялся.

После войны японцы подняли крейсер и дали ему название «Сойя», но из уважения к его подвигу, на корме крейсера японцы оставили приваренные буквы «ВАРЯГЪ». В японском флоте он был учебным кораблём, на котором японцы учили молодежь, ставя в пример верность присяге и воинскому долгу его российский экипаж.

В 1954 году наша страна широко отмечала пятидесятилетие подвига “Варяга”. Нашлись четыре старика, которые в 1904 году служили матросами на “Варяге” и участвовали в этом бою. Они были рядовыми матросами, котельными машинистами (кочегарами, по терминологии того времени). Их собрали вместе, и в актовом зале Высшего Военно-Морского орденов Ленина и Ушакова Краснознаменного училища имени М.В. Фрунзе (ныне Морской корпус Петра Великого, Санкт-Петербургский военно-морской институт) в Ленинграде с ними была организована встреча. Там был и сын командира “Варяга” капитана 1-го ранга Всеволода Фёдоровича Руднева. Ему (сыну) было уже за шестьдесят лет. Все пятеро выступали. По их выступлению чувствовалось, что с ними изрядно поработали, научив, что и как говорить. Ну, как ещё можно расценивать их “воспоминания” о дипломатических переговорах командира корабля с представителями иностранных держав. Да, они, будучи матросами-кочегарами, не знали, где находится каюта командира корабля, но очень шустро рассказывали не только о дипломатических переговорах, но и о дипломатической переписке.

Но много и интересного они рассказали. В частности, они рассказали, что у них на корабле был пёс, любимец команды, благодаря которому была спасена жизнь одного тяжело раненого в этом бою матроса. Он в бессознательном состоянии лежал в ванне корабельного лазарета и в пылу боя был завален окровавленными тряпками. Когда же команда покидала корабль перед его затоплением, этот пёс не хотел уходить с корабля, скулил и норовил попасть в лазарет, чем привлёк внимание людей. А когда за ним спустились в лазарет, он стал рыться в окровавленных тряпках, где и нашли живого человека. Таким образом, жизнь этого матроса была спасена, и впоследствии он выздоровел и вернулся на родину.

Из их рассказов мы узнали, что по прибытии участников боя в Петербург, им был оказан приём императором, который каждому участнику боя подарил массивные карманные часы с дарственной гравировкой на внутренней стороне крышки. Но только один из них показал эти часы. Остальные же сказали, что за пятьдесят лет кто эти часы продал в голодное лихолетье, а у кого их украли. “Спёрли”, как выразился один из них.

Все четыре старика и сын Руднева были награждены в 1954 году медалями “За отвагу”.

Мне до сих пор непонятно, за что был награждён сын Руднева. Ведь он в бою не участвовал. Он только сын командира героического корабля, и высокой правительственной награды заслуживает его отец. И не медали, а звания героя. А сын тут при чём? Он был-то в 1904 году несовершеннолетним пацаном.

Да разве мало нелепостей допускало правительство СССР? Взять хотя бы такой пример. В 1985 году, когда генсеком КПСС был К.У.Черненко, к 40-летию победы в Великой Отечественной войне вышел указ о награждении всех участников этой войны орденом “Отечественная война”. И ни кому не пришло в голову, что любой орден имеет свой статут, который определяет, кто и за что им награждается. И нигде не сказано, что орден может быть выдан лишь за участие. За участие выдаются юбилейные медали, либо значки. Подобными же указами только обесцениваются правительственные награды.

Другой пример. Прошедшая война нашей Родины с гитлеровским фашизмом называется войной Отечественной. А что значит война отечественная? В первую очередь статус войны отечественной предполагает, что воюет не только армия, но воюет весь народ. Так как же можно делить людей, переживших эту войну, на участников и неучастников? По логике статуса войны все являются её участниками (конечно, те, кто жил в войну и любым способом ковал победу). И порой трудно определить, где было труднее. В напряженный период войны люди на заводах, падая от голода, работали по двенадцать (а порой, и по восемнадцать) часов в сутки без выходных, не говоря уж об отпусках. И эти люди не отнесены к участникам и не имеют тех льгот, которые есть у фронтовиков. Я вовсе не хочу сказать, что на фронте было легко. Но в тылу было нисколько не легче. А если уж делить людей на участников и неучастников, то следует снять с войны статус Отечественной и называть её просто кампанией. Но этого делать никак нельзя, потому что война действительно была Отечественной, и воевал весь народ, а не только армия. Допускаю, что многие со мной не согласятся, но я имею право на собственное мнение.

Что касается крейсера «Варяг», то в 1916 году российское правительство выкупило его у японцев вместе с другими кораблями, и 21 марта 1916 года корабли «Варяг», «Полтава» и «Пересвет» под японскими флагами вошли во Владивостокский порт. Здесь они спустили японские флаги и были переданы России. Второй раз над крейсером взвился Андреевский флаг.

В этом же году в связи с основанием города Мурманск в Кольском заливе крейсер «Варяг» перешёл на Север для укрепления флотилии Северного Ледовитого океана, В марте 1917 года он был направлен в английский порт Ливерпуль на ремонт.

После свершения в России Октябрьского переворота, когда выяснилось, что большевистское правительство отказывается платить долги и оплачивать ремонт крейсера, «Варяг» был продан на металлолом. При следовании Ирландским морем на буксире в Глазго на слом «Варяг» попал в жестокий шторм, был снесён на камни и затонул, но опять на небольшой глубине. Корпус его возвышался над водой, поэтому его стали разбирать прямо на месте гибели. В 1925 году работы по разборке корабля были закончены. С тех пор 79 лет считалось, что от «Варяга» не осталось никаких останков. Однако в 2004 году российскими энтузиастами на месте его гибели были найдены кое-какие детали его корпуса и оборудования, которые были переданы в музей Руднева, основанный в Туле.

Всеволод Фёдорович Руднев после Русско-Японской войны в звании контр-адмирала вышел в отставку и умер в 1913 году в своём имении под Тулой. Его вдова с тремя сыновьями после Октябрьского переворота бежала от красного террора во Францию

Род Рудневых известен с ХY1 века и дал России трёх адмиралов и одного генерал-майора по адмиралтейству. Всего из рода Рудневых служили под Андреевским флагом 15 человек.

В 30-е годы двадцатого века кладбище, где был похоронен Руднев, большевиками, со свойственным им варварством, было снесено, и могила Всеволода Фёдоровича затерялась. Имение Рудневых было разграблено и уничтожено. Каким-то чудом до сих пор сохранилась вековая лиственница, посаженная самим Всеволодом Фёдоровичем. И только после Отечественной войны весьма приблизительно было установлено место, где должна быть его могила. В 1992 году ему был поставлен бюст.

Подвиг этого прославленного корабля послужил причиной написания около пятидесяти песен, в том числе и известным русским композитором Цезарем Кюи. Но только две из них получили широкое распространение в народе: «Наверх, вы, товарищи, все по местам…» и «Плещут холодные волны…».

Слова самой распространенной песни «Наверх, вы, товарищи…» были написаны одним иностранцем (немцем), впечатлившимся подвигом корабля, и переведены на русский язык Музыка, по некоторым сведениям, была написана Алексеем Турищевым.

Петербург всегда “славился” наводнениями. За всю трехсотлетнюю историю города наблюдалось более 250 подъемов уровня воды от 150 см и выше над ординаром у Горного института. Конечно, не все подъёмы уровня воды можно назвать наводнениями, тем более, катастрофическими. Самое крупное и самое катастрофическое наводнение в Петербурге с подъёмом уровня воды над ординаром в 410 см случилось 7-го (19-го) ноября 1824 года, гениально воспетое А.С.Пушкиным:

Погода пуще свирепела,

Нева вздувалась и ревела,

Котлом, клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь, остервенясь,

На город кинулась

В этот день над Петербургом время от времени раздавались пушечные выстрелы, извещая население города об угрозе наводнения. Император Александр 1-ый, стоя на балконе Зимнего дворца и глядя на разбушевавшуюся Неву, с горечью изрёк: “Царям с природой не совладать!” Очевидцем этого страшного наводнения был и автор бессмертной комедии “Горе от ума” А.С.Грибоедов, который писал: “Всё, изломанное в щепки, неслось, влекомое неудержимым, неотразимым стремлением… Невский проспект превращен был в бурный пролив”.

Сто лет спустя, 23-го сентября 1924 года, подобное катастрофическое наводнение с подъёмом уровня воды на 360 см от ординара повторилось. Во время этого наводнения почти две трети города оказались под водой. Были затоплены Лахта, Лисий Нос, Стрельна, Петродворец, Сестрорецк и особенно Кронштадт. Экономике Петербурга был нанесён большой урон: повреждено свыше 5000 домов, снесено 19 мостов, выброшено на берег более 100 судов и т. д.

Интересно отметить, что с момента основания Петербурга, то есть с 1703 года, катастрофические наводнения отмечаются каждый двадцать четвёртый год столетия. Так такие наводнения наблюдались в 1724 году, когда император Петр 1, по преданию, лично принимал участие в спасении населения, в 1824 году, поэтично описанное Пушкиным в “Медном всаднике”, и в 1924 году, уже в Ленинграде, а не в Петербурге. Исходя из этих наблюдений, катастрофическое наводнение можно ожидать в 2024 году.

Довольно крупное наводнение произошло вечером 15-го октября 1955 года. Подъём уровня воды составил в этот день 282 см над ординаром. В это время на Неве стоял, прибывший в Ленинград с визитом дружбы, английский авианосец “Трайамф”. Днем его моряки смотрели в театре балет Глиэра “Медный всадник”, где на сцене изображается картина наводнения, а вечером они, по-своему чертыхаясь, почти по пояс в воде, спасаясь, бежали на свой корабль, воочию увидев то, чем любовались на сцене.

Менее же катастрофические наводнения, или просто большие подъёмы уровня воды, случаются в городе ежегодно.

23-го октября 1949 года наводнения не было, но угроза его, с подъёмом уровня воды на 178 см над ординаром, была. “Аврора” стояла на своем, новом ещё в то время, штатном месте у здания Нахимовского училища. Корабль был ошвартован к стенке Петроградской набережной обыкновенными швартовыми концами. Тогда ещё не было такого стационарного устройства с шарнирами, удерживающего корабль, и, в случаях изменения уровня воды в Неве, надо было или выбирать слабину швартовых концов, или потравливать их. Следить за уровнем воды надо было постоянно.

В ту тревожную ночь дежурным по кораблю был наш офицер-воспитатель капитан Казаков Николай Алексеевич. Я состоял при нём рассыльным.

Посадив меня возле телефона в рубке дежурного по кораблю, Казаков приказал мне каждые 10-15 минут звонить в штаб по защите города от наводнения и спрашивать уровень воды в Неве. Я добросовестно исполнял поручение, и каждый раз тревожный женский голос сообщал мне нужные нам сведения. Наконец, женский голос взорвался:

— Что вы нам всё время мешаете?! Город топит, а вы на корабле чего-то боитесь! Не утонете! Прекратите мешать!!!

Я был посрамлён и доложил об этом дежурному по “Авроре”.

— Хорошо, — сказал Николай Алексеевич, — больше не звони. Одевайся потеплее, выходи на палубу и следи за натяжением швартовых концов.

Иногда (и довольно часто) мы принимали участие в благоустройстве города. Это были первые послевоенные годы. Ленинград “залечивал раны”, нанесенные ему войной. Было ещё много руин от бомбёжек и артобстрелов, которые мы разгребали. Помню, как мы разгребали руины возле домика Петра 1-го. На их месте сейчас возвышается красивое монументальное здание послевоенной постройки, на крыше которого стоят фигуры матроса и рабочего по разные стороны носа ладьи. Принимали участие мы и в озеленении города, сажали деревья. И сейчас, когда я приезжаю в Петербург, то обязательно подхожу к дереву, которое посадил я.

Прямо от стен училища (на Петроградской набережной) в шлюпках на буксире какого-нибудь катера мы выходили в Финский залив, где и упражнялись в гребле или в управлении парусом. Изучали устройство шлюпок и кораблей. Именно здесь, в Нахимовском училище, я впервые познал значение таких слов и терминов как шпангоут, бимс, стрингер, фок, грот, бизань, стаксель, кливер, гафель и других.

В 1949 году я впервые побывал на борту знаменитого четырёхмачтового барка “Крузенштерн”, носившего имя первого русского мореплавателя вокруг света Ивана Фёдоровича Крузенштерна. Этот парусный корабль был построен в 1926 году и до второй мировой войны входил в состав “Летающей линии П”, принадлежавшей компании Фердинанда Лаэша, корабли которой носили вымпел с буквами F и L (инициалы главы и основателя компании). Именно благодаря этим буквам компания и получила прозвище Flying Line P (Летающая линия П), так как названия всех парусных судов этой компании начинались с буквы П (латинской Р): ”Пассат”, “Памир”, “Потосси” и т.д. Барк “Крузенштерн” носил название “Падуя”. Все суда этой компании до самой второй мировой войны перевозили грузы между Европой и Америкой, часто огибали мыс Горн, перевозя из Чили селитру. Вторая мировая война положила конец использованию парусников на перевозке грузов. Многие из них сменили флаги. На “Падуя” был поднят флаг СССР, и парусник получил название “Крузенштерн”. В настоящее время это самый большой парусник в мире. Его водоизмещение 6000 тонн, длина 114,5 м, а ширина 14 м. Мачты фок, грот и бизань-1 вооружены прямыми парусами, а четвёртая мачта, бизань-2, носит косой парус, благодаря чему корабль и принадлежит к классу барков. Кроме парусов на “Крузенштерне” есть два двигателя по 800 л.с. каждый.

Иван Федорович Крузенштерн (1770-1846 гг.), имя которого носит этот знаменитый барк, возглавлял первую русскую экспедицию вокруг света в 1803-06 годах на кораблях “Надежда” и “Нева”. Шлюпом “Нева” командовал Юрий Фёдорович Лисянский. В этой кругосветной экспедиции было сделано много географических открытий. Имена Крузенштерна и Лисянского много раз встречаются на географической карте мира. Немец по национальности, И.Ф. Крузенштерн всю свою жизнь служил в российском военно-морском флоте и много лет был директором морского кадетского корпуса в Петербурге. Он являлся членом-корреспондентом и почетным членом Петербургской Академии Наук и членом-учредителем Русского географического общества. Памятник этому замечательному мореплавателю установлен в Петербурге на Васильевском острове перед зданием Петербургского Военно-Морского института, бывшего морского кадетского корпуса. Похоронен И.Ф. Крузенштерн в одном из соборов столицы Эстонии Таллинне. Гробница Крузенштерна в этом соборе украшена его фамильным гербом.

В 60-х годах прошлого века, уже после службы в военно-морском флоте, я жил в эстонском городе Пярну. Как-то с одним своим приятелей, местным эстонцем, я собирался на рыбалку. У него дома мы готовили снасти, как вдруг я обратил внимание на то, что в небольшом ящичке, в котором мой приятель держал рыболовные принадлежности, вмонтирована металлическая пластинка с гравировкой “Ivan Kruzenshtern London 1815”. Внимательно осмотрев ящик, я понял, что это был футляр от морского хронометра. Я спросил у своего приятеля, откуда у него этот ящик, на что он ничего вразумительного сказать не мог. Он даже не знал, кто такой Крузенштерн. Но то, что этот футляр от хронометра оказался в эстонской семье, меня не удивило. Ведь Крузенштерн происходил из прибалтийских немцев, да и похоронен в Таллинне. Связь с Эстонией у него была коренная. Я сказал, что этому знаменитому мореплавателю в Ленинграде стоит памятник, и попросил отдать мне этот ящик.

Вскоре я по своим делам приехал в Ленинград и подарил эту реликвию Центральному Военно-Морскому музею. Мой дар был с благодарностью принят и поставлен на государственный учёт за № КП-14367, о чем мне сообщил в благодарственном письме начальник ЦВММ капитан 1-го ранга Кулешов.

У гробницы Крузенштерна я впервые побывал летом 1949 года, когда проходил практику на парусном корабле трёхмачтовой шхуне “Учёба”. Нахимовское училище имело два парусных корабля. Трёхмачтовую шхуну “Учёба” и двухмачтовую шхуну “Надежда”. Младшие группы училища летом проходили шлюпочную практику в лагере на озере Сулоярви на Карельском перешейке, а старшие выходили на шлюпках в Финский залив и в море на этих шхунах. Именно на “Учёбе” я первый раз в жизни вышел в открытое море.

В море мы выполняли всю матросскую работу: драили палубу, плели маты, выполняли другие такелажные работы, ставили и убирали паруса и т.д. и т.п.

Если была штилевая погода, то на утренней физзарядке мы лазали по мачтам. Всю жизнь я боялся высоты. Таков уж у меня вестибулярный аппарат. А тут надо было по вантам с одного борта подняться до марсовой площадки, по краспицам перейти на другую сторону и по вантам спуститься с другого борта. Из-за боязни высоты это было для меня очень мучительно, тем более, что даже в штиль едва заметное покачивание корабля на длинной морской, хотя и гладкой, волне верх мачты описывал значительную амплитуду. Страшно мне было до ужаса. Но я всё же, преодолевая страх, лазил, чтобы не вызывать насмешки товарищей, тем более, что они могли бы о моём страхе рассказать нашим общим знакомым девчонкам. А мы были в таком возрасте, когда было стыдно признаваться, что я боюсь высоты и поэтому мне страшно лазить по мачтам.

И на “Учёбе”, и на “Надежде” кроме парусов были двигатели, но ими пользовались только или в полный штиль, или в сильный шторм.

И какая же красота плавать на парусном корабле только под парусами! Слегка накренившись на подветренный борт, корабль бесшумно скользит по морской глади. Только загнанный в паруса ветер шуршит в них. И даже при бортовом волнении корабль раскачивается много меньше моторного судна, так как паруса, испытывая давление ветра, не дают кораблю крениться в сторону наветренного борта. Слышны только шелест ветра в парусах и плеск волны за бортом.

Лето 1949 года. Моё первое морское плавание. Пройдя морским каналом из Ленинграда до Кронштадта и оставив его с правого борта, мы вышли на простор Финского залива, и перед нами раскрылись все прелести морского пейзажа. За кормой растаял купол кронштадтского морского собора, а впереди один за другим стали открываться острова Финского залива Сескар, Лавенсаари (переименованный впоследствии в остров Мощный) и другие. Вот уже и поднимается из воды остров Гогланд.

Этот холмистый остров, густо покрытый хвойным лесом, известен тем, что зимой 1899-1900 годов здесь впервые в мире была установлена радиосвязь между берегом и судном в море. На ледокол “Ермак” было передано сообщение о терпящей бедствие группы рыбаков на оторвавшейся и унесённой штормом льдине. Ледокол это сообщение принял, и рыбаки были спасены. Радиостанция этого острова была задеяна и при снятии со скал броненосца “Генерал-адмирал Апраксин”, снесённого на них штормом. Так Александр Степанович Попов, под руководством которого была осуществлена эта радиосвязь, продемонстрировал практическое применение радио.

В дальнейшем мне много раз приходилось проходить мимо Гогланда и на военных кораблях, и на гражданских судах. Остров растянут по меридиану, с севера на юг. Его покрытая лесом гора круто спускается к южной оконечности и полого к северной. И на южном мысу острова, и на северном стоят маяки. Корабельный фарватер проходит с юга. Есть на острове и небольшая гавань.

В 1957 году мне довелось побывать на Гогланде. Я служил в тот год штурманом на базовом тральщике. Наш 23-й дивизион базовых тральщиков 94-ой бригады траления дивизии ОВРа Балтийского флота проводил в Финском заливе боевое траление. В годы войны Финский залив был напичкан минами. Как донными, так и якорными. Траление мин было необходимым мероприятием, без которого судоходство на Балтике было бы невозможным. Мы занимались тралением с ранней весны, как только залив освобождался ото льда, до поздней осени.

Наш дивизион состоял из кораблей немецкой постройки и переданных после войны Германией Советскому Союзу по репарации. Это были очень хорошие и мощные корабли, даже с тралом развивающие ход до шести узлов. А без трала они имели ход 14-16 узлов. Но они были угольщиками. Их прожорливые топки, чтобы держать пар на марке, особенно с тралом, пожирали огромное количество угля, полного бункера которого хватало лишь на неделю. Часто требовалась бункеровка. Для пополнения запаса угля мы и заходили в гавань на Гогланде.

При погрузке угля шестивесельный ял, установленный на ботдеке, мешал. Поэтому его приходилось спускать на воду и, из-за тесноты в гавани, выходить на нем в залив.

Отлично помню, что это случилось 13-го мая 1957 года. По Финскому заливу ещё плыли отдельные небольшие льдины. Ял с корабля был спущен, и на нем вышли в залив шесть матросов под командованием командира БЧ-3 (Боевая часть три, т.е. минно-торпедная часть по корабельной организации) лейтенанта Германа Годзевича, моего однокашника по Нахимовскому училищу.

На море пал лёгкий туман. Вдруг в гавань заходит рыболовный бот местной рыболовецкой артели, и его рыбаки говорят, что видели в заливе какую-то плавающую вверх килем шлюпку. Бункеровка тот же час была прекращена, и корабль вышел из гавани на поиск опрокинувшейся шлюпки.

Шлюпку нашли довольно быстро. Поставили на ровный киль, откачали из неё воду. На шлюпке была поставлена мачта с парусом. Никого из находившихся в шлюпке моряков не было. Приступили к поиску людей. Довольно быстро были найдены трупы шестерых матросов, плавающих на поверхности моря в спасательных жилетах. Как установила в последствии экспертиза, смерть наступила от переохлаждения организма. Лейтенанта Германа Годзевича не нашли. Весь район, где можно было найти Годзевича, скрупулёзно был исследован. Искали тщательно, с учетом всех гидрометеорологических условиях: ветра, течения. Я лично, будучи корабельным штурманом, прокладывал курсы с учетом этих условий и составлял отчет о проделанной работе по поиску.

По дипломатическим каналам были запрошены финские власти на тот случай, если труп погибшего моряка прибьёт к финскому берегу. Всё было напрасно. Офицер Годзевич найден не был.

Я знал его как очень хорошего офицера, прекрасно управляющего парусом. Этому нас хорошо обучили и в Нахимовском училище на озере Сулоярви, и в высшем училище. Но мало самому командиру уметь управлять и подавать нужные команды. Надо уметь правильно и быстро выполнять команды. Вот этого-то наши матросы и не умели, что и привело их к гибели. Не вовремя или не правильно выполненная команда командира — и всё! Порыв ветра, и шлюпка совершила, как говорят моряки, оверкиль, перевернулась вверх килём.

На всех матросах были надеты спасательные жилеты, как положено гребцам и всем остальным в шлюпке, а Годзевич, видимо, этим правилом пренебрег. Одетый в тяжелую меховую канадку (куртку) с капюшоном и в тяжелые сапоги, его труп так и не всплыл на поверхность моря. Поиск его мы вели десять дней, но всё было напрасно. Труп не всплыл. Не был он прибит и к финскому берегу.

Герман Годзевич был вторым погибшим моим однокашником. Но, к сожалению, не последним. А первым был Виктор Цургаев. Но об этом потом.

Оставив за кормой Гогланд, через несколько часов мы подошли к маяку Аэгна и, обогнув одноимённый с ним остров, по Екатиринтальским (Таллиннским) створам

На рейде стоял наш известный линкор “Октябрьская революция”, “Октябрина”, как называли его военные моряки. Этот линкор, построенный в 1914 году по проекту знаменитого математика и кораблестроителя академика А.Н. Крылова, участвовал и в Первой, и во Второй мировых войнах. В Отечественной войне, стоя на Кронштадтском рейде, он своей мощной артиллерией (двенадцать 305 мм стволов главного калибра и много стволов противоминной артиллерии) громил гитлеровские сухопутные войска на подступах к Ленинграду. Я видел этот линкор впервые. Впоследствии, когда я был уже курсантом высшего военно-морского учебного заведения, я проходил на этом линкоре плавательскую практику.

ПРОДОЛЖЕНИЕ. Часть 3

__________________________________

Лев Авилкин

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

 


1 комментарий

НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в РОСКОМНАДЗОР
Рег. № Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Рег. № ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика