Четверг, 23.05.2019
Журнал Клаузура

Лев Авилкин. «СКВОЗЬ ГОДЫ И НЕВЗГОДЫ». Часть 3

Рукописи не горят

Красивый и незабываемый вид имеет панорама Таллинна с рейда. В бинокль хорошо можно разглядеть островерхие крыши средневековых построек, развалины монастыря Святой Бригитты в Пирите, башни Вышгорода, среди которых выделяется “Длинный Герман” с флагом Эстонской республики, купола и шпили лютеранских кирок. И над всем городом возвышается видная далеко с моря кирка Олевисте, или, как её ещё называют, кирка Олая. Это второе название кирки связано с легендой. По этой легенде давным-давно, когда эстонцы решили построить кирку, на объявленный конкурс явился неизвестный строитель и поставил условие, по которому эстонцы по окончанию строительства кирки должны заплатить ему определённую сумму при условии, что до самого конца строительства они не узнают его имени. Если же они узнают его имя, то он построит кирку бесплатно. Условие было принято, и он приступил к строительству, а эстонцы всевозможными шпионскими методами стремились узнать его имя. Один шпион подкрался к его жилищу и услышал, что его жена, убаюкивая младенца, напевает: «Спи, младенец, засыпай. Скоро придёт твой отец Олай». Когда же он, закончив строительство, пришел за деньгами, ему сказали, что его имя есть Олай. Не сказав ни слова, Олай повернулся и ушёл. И никто, и никогда его больше не видел. Но всё же в благодарность эстонцы нарекли эту кирку его именем.

Много интересного увидел я в Таллинне, городе, в котором мне в впоследствии предстояло прожить почти двадцать лет. Впечатляли его средневековые застройки, узкие и кривые улицы, сохранившаяся в начале улицы Пик недостроенная башня Маргарита Толстая, и многое другое. А на Ратушной площади в стене здания ратуши до сих пор можно видеть вмонтированное кольцо позора с цепью, которое, как гласит молва, в средние века одевалось на шею преступника, и прохожие могли не только видеть преступника, но и бить его. Интересно отметить ещё и то, что на Ратушной площади Таллинна до сих пор функционирует самая древняя во всей Европе аптека.

Среди множества других достопримечательностей эстонской столицы нельзя не отметить исключительно красивый и интересный памятник русскому броненосцу береговой обороны “Русалка”, воздвигнутый эстонским скульптором Амундусом Адамсоном в 1902 году. Памятник представляет собой высеченный из гранита рассекающий гранитные волны нос корабля, установленный на площадке, изображавшей картушку компаса. Над ними возвышается скала, на которой стоит бронзовая фигура ангела, держащего в поднятой руке крест и обращённого лицом в море по направлению именно туда, куда ушёл броненосец. На этой скале-пьедестале на русском языке надпись: ”Россияне не забывают своих героев-мучеников”. Памятник стоит на берегу залива на линии Таллиннских створов, ведущих в море. Пьедестал памятника обрамлен гранитными столбиками, на которых высечены имена всех погибших моряков броненосца. И офицеров, и нижних чинов.

Броненосец “Русалка” вышел из Ревеля, как тогда назывался Таллинн, в сентябре 1892 года для следования в Гельсингфорс (Хельсинки) и в этом коротком переходе, всего 46 миль (около 85 километров), попал в жестокий шторм и погиб, унеся с собой тайну своей гибели. Радио в то время ещё небыло. Через два дня на поиски “Русалки” вышли пятнадцать военных кораблей, но следов её гибели не обнаружили. И лишь через несколько дней финские рыбаки обнаружили в море разбитые шлюпки и спасательные круги с надписью “Русалка”. Только спустя сорок лет, в 1932 году, “Русалка ” была найдена в Финском заливе ЭПРОНом (Экспедиция Подводных Работ Особого Назначения). На глубине 90 метров корабль лежал на грунте вверх килём. Этот корабль вошел в историю, как образец неправильного кораблестроения, конструктивные недостатки которого не смогли противостоять напору штормовых волн.

К месту, где стоит этот памятник, примыкает замечательный таллиннский парк Кадриорг с Екатерининским дворцом, подаренным Петром 1-ым своей жене Екатерине 1-ой. Отсюда и створы, ведущие в море, называются Екатиринтальскими, так как навигационные знаки этих створов стоят вблизи дворца. В Кадриорге, как одна из достопримечательностей, есть солнечные часы, показывающие точное местное время (но не поясное) с указателем, расположенным параллельно земной оси, то есть его конец направлен на Полярную звезду (полюс мира), благодаря чему циферблат часов разделён на равные промежутки.

Именно в этот приход в Таллинн на парусной шхуне “Учёба” я и побывал в составе экскурсии у гробницы Ивана Фёдоровича Крузенштерна в одном из соборов города.

Постояв в Таллинне несколько дней и ознакомившись с городом, мы вышли в море и продолжили плавание, взяв курс на Ригу.

В этом рейсе (походе, как принято говорить на военном флоте) я впервые увидел шторм. Вот здесь мой вестибулярный аппарат оказался “на высоте”. Не то, чтобы я совсем не укачивался, но укачивался мало и довольно быстро привык к морской качке, и никогда не терял работоспособность.

Шторм начался, как только мы вышли из Финского залива в Балтийское море. Зюйд-вестовый ветер, гнавший крупную волну, затруднял наш подход к Ирбенскому проливу, где можно было как-то спрятаться от крутой балтийской волны. Паруса были убраны, а двигатель на шхуне был довольно слабым, поэтому движение судна вперёд почти не ощущалось. Фактически это было штормование носом на волну. Здесь-то и проявил свой “нрав” мой вестибулярный аппарат. Какое-то время голова у меня болела, и тошнота подступала к горлу, но я относительно легко с этим справился, не теряя работоспособности, в то время, как большинство моих товарищей лежали, что называется, “в лёжку”, отдавая Нептуну содержимое своих желудков.

Наконец, мы вошли в Ирбенский пролив, где качка была значительно слабее, и, пройдя его, вышли в Рижский залив. Шторм в Рижском заливе был соразмерен со штормом в Балтийском море, но … всё кончается. Кончилось и наше штормование, когда мы вошли в устье Даугавы и ошвартовались к причалу в Болдерая.

В то время в Советском Союзе было три Нахимовских училища. В Ленинграде, в Риге и в Тбилиси.

В Риге нас всех сняли с корабля, и несколько дней мы жили в кубриках рижского Нахимовского училища, А в это время воспитанники рижского училища на нашей “Учёбе” ходили в море. Мы в это время знакомились с городом. Для нас было организовано несколько интересных экскурсий.

В рижском Нахимовском училище в то время годом младше меня учился негр, который, будучи ещё ребёнком, в 1936 году снимался в широко известной музыкальной комедии Александрова “Цирк”. Я его в училище видел, но не знакомился с ним. Ему в то время было шестнадцать лет. В дальнейшем я с ним нигде не встречался, но где-то читал, что он окончил высшее военно-морское училище, а вот какое – не помню, и иммигрировал в штаты. Ну да, Бог ему судья!

Через несколько дней пребывания в Риге, как только “Учёба” вернулась из плавания с рижскими нахимовцами, мы взошли на её борт и взяли курс на Ленинград, где нам предстояло учиться ещё два года до получения аттестата зрелости.

В 1949 году на экраны страны вышел художественный фильм “Счастливого плавания” о нашем Нахимовском училище. Фильм художественный, поэтому роли всех действующих лиц играли профессиональные актеры. В главной роли командира роты в звании капитана третьего ранга снимался знаменитый в ту пору актёр Николай Черкасов, известный уже и по роли Паганеля в кинофильме “Дети капитана Гранта”, Ивана Грозного в фильме “Иван Грозный”, царевича Алексея в фильме “Петр Первый”, профессора Полежаева в “Депутат Балтики” и по многим другим ролям в кино и в театре. В массовых же съёмках можно было увидеть и нас, шагавших в строю во главе с нашими офицерами-воспитателями. Хорошо можно было увидеть капитана Николая Алексеевича Казакова, старшего лейтенанта Ивана Гавриловича Гаврилова, капитан-лейтенанта Племника, капитана 3-го ранга Ростова и других.

Фильм этот быстро завоевал симпатии зрителей, особенно своей задорной песенкой на весёлый и легкий мотив:

Солнышко светит ясное.

Здравствуй, страна прекрасная!!

Юные нахимовцы тебе шлют привет!

В мире нет другой

Родины такой!

Путь нам озаряет словно солнечный свет

Знамя твоих побед!

Простор голубой,

Волна за кормой!

Гордо реет на мачте

Флаг отчизны родной!

Вперёд мы идём,

И с пути не свернём,

Потому что мы Сталина имя

В сердцах своих несём!

Это потом, после смерти Сталина, слова “Потому что мы Сталина имя” заменили словами “Потому что мы Родины имя”, а в то время пели “Сталина имя”.

Перед выпуском фильма на экраны страны просмотр его состоялся в актовом зале нашего училища. Кроме всего личного состава училища, на просмотре присутствовали все создатели фильма: режиссёры, актёры, сценаристы, операторы и все, кто как-то был задеян в его постановке. После просмотра было много выступающих, критиковали фильм со всех сторон. Последним выступающим взял слово Николай Константинович Черкасов. Зычным, хорошо поставленным голосом он “наголову разбил” всех критиканов. Его выступление сводилось к тому, что не только командир роты, роль которого он играл в фильме, но всякий любой взрослый человек обязан быть воспитателем подрастающего поколения.

Второй раз я близко видел Николая Константиновича Черкасова и слушал его живую речь. Первый раз я очень близко видел его в московском метро.

В апреле 1949 года всё наше училище выехало в Москву для участия в первомайском параде. Предварительная подготовка, конечно, шла ещё в Ленинграде. Отрабатывались строевые приемы, маршировку в парадном строю и прочее. Но это нельзя было назвать бессмысленной муштрой. Это были просто упражнения на воздухе, скорее подходящие под физкультурные занятия. Они нас вовсе не угнетали. По приезде в Москву за несколько дней до 1-го мая нас поселили в каких-то казармах на Красной Пресне. Ежедневно до обеда занимались строевой подготовкой, т.е. тренировкой к параду, а со второй половины дня были или экскурсии по городу, или увольнение в город. Вот в одном из таких увольнений в город я и встретил в метро Черкасова. Народу на станции было очень много. На платформе станции мы оказались стоящими рядом в ожидании поезда. Николай Константинович в обеих руках держал связки книг. Он стоял и разговаривал с каким-то генералом. Когда подошел поезд, мы все вошли в вагон, битком набитый пассажирами, и продолжали стоять рядом друг с другом. Мне было очень интересно видеть знаменитого артиста, которого я знал ещё в своем самом раннем детстве по довоенным фильмам, но из соображений тактичности я отворачивался. Вдруг я услышал, как какой-то мужик громко на весь вагон, захлёбываясь от восторга, произнёс: “Черка –а — а — сов!” От такой бестактности даже мне стало стыдно. На следующей остановке из вагона вышло очень много людей, и освободились места для сидения. Получилось так, что я и Николай Константинович сели рядом и сидели несколько пролётов, тесно прижавшись друг к другу.

Кроме Черкасова довелось мне видеть в этот раз маршала Семёна Михайловича Будённого. Он приехал к нам во время одной тренировки к параду. Мы толпой его окружили, а он стоял посреди толпы и разговаривал с нами, отвечал на вопросы. Было очень интересно близко видеть знаменитого человека, образ которого я видел только в художественных фильмах и о котором читал в книжках. Ему в это время было 66 лет, но мне, с позиций моих 17 лет, он показался очень старым. Тем не менее, я с восторгом смотрел на этого прославленного в гражданскую войну полководца.

Между тем, приближались первомайские праздники, и войска московского гарнизона, к которому для участия в параде было причислено и наше училище, продолжали готовиться к ним. Готовилась и авиация. Проживая в районе Красной Пресни, мы часто наблюдали за тренировочными полётами самолетов, пролетавшими над нами в строю, изображавшем слова «СЛАВА ВЕЛИКОМУ СТАЛИНУ».

И вот однажды мы увидели, что прямо над нами один самолёт вывалился из строя, задымил и пошел на снижение. Это был реактивный истребитель “МиГ-15”. Каким-то резким рывком, чтобы не рухнуть на дома, самолёт свернул в своём падении в поле, и сразу же из него катапультировался лётчик. Мы увидели спускающегося на парашюте летчика и каких-то два падающих предмета. Оказалось, что этими предметами были кресло пилота и один унт (меховой сапог), свалившийся с ноги пилота.

Подбежав к месту падения летчика, мы увидели его лежащим на земле. У него была сломана одна нога, та, с которой сорвался унт. Мы не успели оказать ему первую помощь, как за ним примчалась машина, и его увезли.

Больше мы его не видели, но я слышал (и слух этот ходил довольно долго и упорно), что он был награжден орденом, так как оказался невольным испытателем катапульты.

Было у нас ещё одно трагикомическое происшествие в этот период. При казарме, где мы были размещены, была огороженная территория с каким-то подобием стадиона, или, вернее сказать, с лужайкой, на которой росла кое-какая травка. Невесть откуда на этой лужайке появилась лошадь без всякой сбруи. Кто-то выпустил её попастись на этой травке. Мы же, оболтусы-мальчишки, стали толпой с гиканьем и улюлюканьем гонять эту лошадь из угла в угол. Несчастная загнанная кобыла, не зная как избавиться от “преследователей”, в отчаянии ринулась на нашу толпу и подмяла под себя одного мальчишку, Алика Чайкина. Да так подмяла, что с травмой головы пришлось отнести его в лазарет. Травма оказалась настолько серьёзной, что Алик был освобождён не только от парада, но и от переводных экзаменов в десятый класс, когда мы вернулись в Ленинград после парада.

Наступил день 1-го мая. В 9 часов утра в парадной форме мы уже стояли на Красной площади. Парад начался ровно в 10 часов. На трибуну мавзолея взошло правительство во главе со Сталиным. Первый раз в жизни я видел живого Сталина. Он стоял в самой середине трибуны.

Принимал парад маршал Советского Союза К.А.Мерецков. На красиво гарцующем, коне в сопровождении командующего парадом, он объехал войска, построенные для парада на Красной площади, приветствуя и поздравляя парадные батальоны. В ответ на его поздравления по площади неслось раскатистое троекратное Ура-а-а!

Объехав все войска, маршал под звуки оркестра “Славься” взошел на трибуну и после его короткой речи над площадью разнеслись слова команды командующего парадом: “Парад, смирно! К торжественному маршу! По-батальонно! На одного линейного дистанции! Первый батальон прямо, остальные напра-а-а… ВО! На пле-е-е…ЧО! Шаго-о-о-м МАРШ!” Грянул оркестр, и торжественный марш начался.

Наш батальон нахимовцев шел последним, после батальона суворовцев. Прямо за нами шла конница. В 1949 году она ещё принимала участие в параде. Да и объезд войск принимающим и командующим парад не на машинах, а на конях, выглядел как-то торжественнее и красивее. Но что поделать? Технический прогресс не оставил и эту сторону жизни. В последующие годы уже нельзя было видеть на площади изящно гарцующих на конях всадников.

В то время, когда наши батальоны суворовцев и нахимовцев вышли на прямую прохождения мимо мавзолея, над площадью появился строй самолётов. Сталин поднял голову и стал смотреть вверх. Кто-то из правительства (я это видел) рукой обратил его внимание на то, что по площади проходят самые юные участники парада. Сталин оторвал свой взгляд от самолётов, заулыбался в усы, и стал смотреть на нас.

Печатая строевой шаг, я восторженно смотрел на трибуну, видя на ней всё правительство страны во главе с самим Сталиным. Чувства, обуреваемые мной, были сравнимы с чувствами Николая Ростова, когда он впервые увидел императора, метко подмеченные пером Льва Толстого в романе “Война и мир”. Что делать? Я был типичным юношей своей эпохи, воспитывающимся безраздельно господствующей в то время коммунистической идеологией. Ни о каких преступлениях Сталина я в то время даже не догадывался. Ни о каких интригах его раболепствующих “вассалов” я не знал. События и дела последующих лет изменили мое мировоззрение. И это нормально. У английского народа есть пословица: “The foolish and the dead alone never change their opinions” («только глупцы и покойники никогда не меняют своих убеждений») В этой связи меня удивляет книга бывшего партийного лидера Пермской области Бориса Всеволодовича Коноплёва “Убеждений своих не меняю”. Впрочем, удивляться-то здесь нечему. Зачем ему менять свои убеждения? Он не стоял в очереди за котлетами из вчерашней булки, выдаваемыми по десять штук на человека. Он не ждал, когда в магазин привезут кусок варёной колбасы по талонам. Многие, конечно, возразят, что вот-де в молодости Коноплёв прошёл тяжелый трудовой путь, что вот-де раньше он всегда был на переднем крае, что вот-де под его руководством… И так далее, и тому подобное. А.разве он один был на переднем крае? А разве только его трудом было всё создано в стране? Так почему же только партийная элита пользовалась плодами, созданными народом?

Ну, как бы то ни было, а чувство гордости и счастья на параде меня в то время обуревали.

Кстати сказать, этот первомайский парад войск московского гарнизона, снятый на киноплёнку, перед началом кинофильмов демонстрировался на экранах страны в виде киножурнала. Случилось так, что совершенно случайно, при прохождении нами мавзолея, я попал в кадр на первом плане. Из-за этого моя мать, которая в то время жила в Самаре, несколько раз ходила на один и тот же фильм.

Итак, первомайский парад 1949 года. После парада было увольнение в город, и 2-го мая мы выехали в Ленинград. Впереди нас ждали экзамены. Я перешёл в 10-й, выпускной класс.

Но ещё в 9-ом классе мне довелось воочию увидеть всю отвратительно нелепую жестокость сталинского режима и прикоснуться к, так называемому, “Ленинградскому делу”, хотя я еще не понимал существа происходящего. Однако, каким-то внутренним чутьём я чувствовал, что происходит что-то неладное, несправедливое.

Учился в нашем классе сын одного из крупных партийных руководителей Ленинграда Таирова. Когда Ленинградское дело ещё только начало зарождаться, когда ещё никто и не догадывался, какой размах оно примет, в какую трагедию превратится, Таиров, предчувствуя приближающуюся для него катастрофу, забрал своего сына из Нахимовского училища в обычную школу. И вовремя сделал. Когда же сам Таиров был расстрелян, всю его семью выгнали из квартиры в какой-то подвал, где все члены этой семьи жили в нищете до смерти “отца народов” и до разоблачения его культа. И только после этого мой одноклассник смог получить среднее образование и поступить в институт.

Хуже досталось другому нахимовцу, Попкову, сыну Петра Сергеевича Попкова, одного из организаторов обороны Ленинграда в годы войны, 1 — го секретаря

Ленинградского обкома и горкома партии и председателя Ленсовета. Сын этого крупного партийного работника учился в Нахимовском училище годом младше меня. Когда Петр Сергеевич был арестован, нас всех построили в актовом зале училища, мальчишку поставили перед строем. Несколько барабанщиков стали бить дробь, навевая этим какое-то неопределённое чувство торжественного, если можно так выразиться, ужаса. Под эту дробь с мальчишки срезали погончики, сняли синий форменный воротник, который мы неправильно называли гюйсом, и, со словами “ВОН ИЗ УЧИЛИЩА”, вывели на улицу.

Надо сказать, что в то время в Ленинградском Нахимовском училище училось достаточно много детей высокопоставленных партийных и советских руководителей. И нельзя сказать, что все они были избалованными оболтусами, хотя встречались и такие.

Так, вместе со мной в одном классе учился Виктор Кузнецов, сын прославленного советского флотоводца, главнокомандующего ВМФ в Отечественную войну и наркома (а в последствии министра) ВМФ СССР.

О скромности Виктора сам за себя говорит тот факт, что я только спустя полтора года после знакомства с ним узнал, что он родной сын министра ВМФ СССР адмирала флота Советского Союза Николая Герасимовича Кузнецова. И это притом, что, когда мы жили на самой “Авроре”, койка Виктора и моя были смежными. Кроме того, мы с Виктором были в одном бачке, и я был бачковым в паре с ним.

Это был честный, порядочный парень, хороший товарищ. Когда мы работали на разборке оставшихся с войны руин, мы с ним в паре носили одни носилки. А в сквере на Петроградской мы в паре с Виктором посадили несколько деревьев.

Учился он хорошо и вполне заслуженно получил аттестат зрелости с серебряной медалью. И у меня не только нет зависти, а, наоборот, я горжусь тем, что Виктор Николаевич Кузнецов, мой однокашник по Нахимовскому Училищу, стал кандидатом наук и контр-адмиралом. Лично в последний раз мы с ним встречались в 1969 году на двадцатипятилетии Ленинградского Нахимовского училища. Он в то время был капитаном 2-го ранга. И очень жаль, что воочию встретиться с ним мне больше не довелось, хотя я, будучи проездом в Москве, заходил к нему домой. Он жил на Фрунзенской набережной. Дома я его не застал, но меня очень приветливо встретила его жена Вера Николаевна, которая была дочерью Николая Александровича Булганина.

Николай Александрович Булганин, будучи в хрущевские времена председателем Совмина СССР, ездил вместе с Н.С.Хрущёвым в Индию. Этот их визит в Индию освещался в специальном документальном кинофильме. В этом кинофильме показан эпизод, в котором индийские власти дарят Булганину (а не Хрущёву), как председателю главного правительственного органа страны — Совета Министров, шкуру тигра. Эту шкуру тигра, висящую на стене, я увидел в квартире Виктора, когда Вера Николаевна поила меня чаем.

Виктор Кузнецов был дисциплинированным мальчишкой. Но всё же мы были детьми, присягу в Нахимовском ещё не принимали, поэтому пусть читатели этих строк не судят нас строго, если мы и допускали какие-то шалости. Вспоминается один курьёзный случай, связанный с Витюней, как мы звали Виктора Кузнецова.

Как и во всех воинских подразделениях, самовольные отлучки у нас были строго запрещены и наказывались. Витюня, однако, это правило как-то нарушил. Была зима. Нева застыла под ледяным покровом. С противоположного берегу борта “Авроры” Витя спустился на лёд и по льду пошел по Неве по своим делам, в самоволку. Он отошел уже довольно далеко от корабля, почти перешел всю Неву, как его длинная фигура была замечена с борта “Авроры” нашим офицером-воспитателем Николаем Алексеевичем Казаковым. Сомнения не было. По Неве шел Виктор Кузнецов. Ростом он был в отца, высоким, даже длинным, за что среди нас носил глупое ребяческое прозвище Солей (от слова “солитер”).

Вернувшись из непродолжительной самоволки, он тут же был наказан однодневным сидением в карцере. Нарушителей дисциплины наказывали сидением весь день в карцере в воскресенье. На “Авроре” карцер представлял собой отсек в междубортном пространстве, где не было абсолютно ничего. Сидеть можно было только на корабельном шпангоуте. Электрическая лампочка в карцерном отсеке была, но выключатель был не в карцере, а в коридоре. В двери карцера было маленькое отверстие, глазок, через который можно было наблюдать за “арестованным”. В воскресенье Витя сидел в карцере.

“Аврора” – корабль исторический, поэтому каждое воскресенье её посещали экскурсии. Была экскурсия и в этот раз. Группа экскурсантов проходила по коридору мимо карцера. Экскурсовод, показывая экскурсантам направо и налево то да сё, как бы между прочим и совсем незначительно сказал: “Это карцер”, — и пошел, не останавливаясь, дальше.

Кто-то из экскурсантов заглянул в глазок карцера и, увидев там грустно сидящего на шпангоуте Витюню, громко воскликнул:

— Эх! Там человек!

Что тут было!!! Все экскурсанты, отталкивая друг друга, прилипали к глазку, выражая соболезнование и давая ему советы. Несчастный Витюня не мог даже свет погасить, чтобы спрятаться от назойливых глаз. А спрятаться ему было некуда. Это продолжалось до тех пор, пока экскурсовод не погасил свет. С большим трудом ему удалось оттащить свою экскурсию от этого зрелища.

С тех пор все экскурсоводы получили строгую инструкцию не водить экскурсантов по коридору мимо карцера.

Последний раз я видел контр-адмирала Виктора Николаевича Кузнецова на экране телевизора, когда он сидел в президиуме собрания, посвященного памяти его отца адмирала флота Советского Союза Николая Герасимовича Кузнецова, именем которого, кроме военно-морской академии, назван флагманский корабль российского военно-морского флота авианесущий крейсер.

Этот авианосец «АДМИРАЛ ФЛОТА КУЗНЕЦОВ» не сразу стал носить имя великого флотоводца. Его первое название «ТБИЛИСИ», затем он стал называться «ЛЕОНИД БРЕЖНЕВ» и только лишь с третьего захода корабль получил настоящее имя. Причиной этому были интриги в правительственных кругах, участником которых в свое время был и маршал Г.К. Жуков.

Жуков при всём своём полководческом таланте, вообще, пренебрежительно относился к флоту, оставаясь большим солдафоном.

Учитывая необходимость тесного взаимодействия флота с армией, вот что об этом пишет адмирал Н.Г. Кузнецов в своей книге “Накануне”: “Мы понимали подчиненную роль флота по отношению к сухопутным силам в будущей войне и не собирались решать свои задачи отдельно от них… …К.А. Мерецков был начальником Генштаба всего несколько месяцев. 1 февраля 1941 года его сменил на этом посту генерал армии Г.К. Жуков. Я ездил к нему несколько раз, но он с большой неохотой вникал во флотские дела. Сперва я думал, что только у меня отношения с Г.К. Жуковым не налаживаются, что с ним найдёт общий язык его коллега, начальник Главного морского штаба адмирал И.С. Исаков. Однако у Исакова тоже ничего не вышло” (Н.Г. Кузнецов, “Накануне” Военное издательство МО СССР, М– 1969 , СТР., 327, 328)

Видимо, не поняв сущности вопроса, маршал Г.К. Жуков в своей книге “Воспоминания и размышления” на это высказывание Н.Г. Кузнецова отвечает прямо-таки невпопад: «Я сейчас уже не помню, то ли у названных товарище со мной “ничего не вышло”, то ли у меня с ними “ничего не получилось”, — это не имеет ровным счётом никакого значения. Но в целях исторической достоверности я должен сказать, что вообще на обсуждение флотских вопросов у И.В. Сталина ни нарком обороны С.К. Тимошенко, ни начальник Генерального штаба не приглашались» (Г.К. Жуков, “Воспоминания и размышления”, Издательство Агентства печати Новости, М. 1975 Стр. 205).

Конечно же, такой ответ можно назвать ”невпопад”. Причём здесь обсуждение флотских вопросов у Сталина? Кузнецов же ясно пишет: ”Я ездил к нему несколько раз, но он с большой неохотой вникал во флотские дела”. Такое пренебрежительное отношение к товарищам по оружию непростительно даже во взаимоотношениях рядовых солдат и матросов. Ну, а уж на уровне полководцев и флотоводцев?.. И не о каких флотских вопросах в кабинете Сталина адмирал Кузнецов не упоминает. Он пишет о взаимоотношениях в работе флота и армии, так необходимых для успехов в войне. А то, что Георгий Константинович не помнит об этих “ничего не вышло” и “ничего не получилось”, верится с трудом. Скорее, не хотел помнить.

Солдафонство Жукова проявлялось и в других вопросах. Памятуя, что строительство кораблей – дело весьма дорогостоящее, он как-то высказался так: ”Чем один крейсер построить, лучше тысячу танков сделать”. Что тут сказать? Конечно, в сражении на Курской дуге танки нужнее крейсера, но в Атлантике при проводке караванов, поставляемых грузы по “Ленд-лизу”, танкам делать нечего. Здесь крейсер нужен.

Даже в художественном кинофильме «Освобождение» есть такой эпизод. При штурме Рейхстага один генерал докладывает Жукову, что первый этаж взят. “Медленно, медленно продвигаетесь, генерал!”, — в ответ сурово говорит Жуков. А что бы ему самому не взять автомат и личным примером показать, как надо продвигаться быстрее. Это ведь не учение, а война, где противник сопротивляется по-настоящему.

Фронтовики, воевавшие под его командованием, утверждают, что Жуков при достижении поставленных целей, солдат не жалел. Как-то один фронтовик рассказывал мне, что командование упрекнуло Жукова за то, что он по минному полю пустил танки, имущество, в общем-то, не дешевое, на что Жуков ответил: “А я перед танками пустил пехоту”. В этом весь Жуков, образчик военачальника большевистского типа (зачем жалеть солдат: бабы других нарожают).

Несомненно, полководческий талант у Жукова был. Однако стоит задуматься над тем, как военные успехи Жукова и слова ”там, где Жуков — там победа” объясняет в своей книге «Генеральный штаб в годы войны» генерал армии С.М. Штеменко. Являясь первым заместителем Верховного главнокомандующего, то бишь Сталина, Жуков обладал неограниченной властью. Прибывая на участок фронта, где наши войска не в силах сдержать натиск противника, он мог снять нужное количество воинских частей и техники с другого участка и бросить их в бой здесь, где находится он, обеспечив тем самым победу. Никто другой таких полномочий не имел. Вот и получается, что “там, где Жуков — там победа”.

Очень неблаговидно выглядит Г.К. Жуков в инциденте, связанным с гибелью в 1956 году на севастопольском рейде линкора «Новороссийск». Будучи в это время министром обороны, совершенно не разобравшись, ещё до вывода комиссии, Жуков всю вину за гибель линкора возложил на своего первого заместителя Главкома ВМФ адмирала флота Н.Г. Кузнецова. Невооруженным глазом здесь стала видна неприязнь Жукова к флоту и его Главкому (который и находился-то в это время на излечении). В оскорбительной и непристойной форме (свойственной любому солдафону), он стал унижать прославленного флотоводца, заявляя, что тот во флоте никаким авторитетом не пользуется, что было явной ложью, ибо во флоте ходили легенды о своем Главнокомандующем и невозможно было найти человека, который неуважительно бы о нем отозвался. Маршал Жуков не мог смириться с тем, что Николою Герасимовичу Кузнецову было присвоено самое высокое во флоте звание адмирала флота Советского Союза, и тем самым, он был приравнен по званию с маршалом Советского Союза.

А, сравнивая методы управления войсками Жуковым с методами управления своими войсками иностранными полководцами, надо сказать, что в определенных кругах высказывалось мнение, что если бы он (Жуков) служил в английской армии, то через месяц был бы разжалован, а если бы Монтгомери служил в Советской армии, то через две недели этот фельдмаршал был бы расстрелян. И с этим согласиться можно.

Вспоминая своих “однокашников” по Нахимовскому училищу, хочется отметить не только Витюню Кузнецова. Были среди них и другие достойные воспоминаний ребята, мои сверстники. Не превзойденным авторитетом во всей нашей роте был Аркашка Вислобоков. Отличник учебы, верный товарищ Вислобоков всегда и во всём безотказно помогал любому из своих однокурсников. В 1974 году через двадцать лет после окончания высшего военно-морского учебного заведения он был уже капитаном 1-го ранга, окончившим политическую академию. И нет ничего удивительного в том, что он перешёл на политическую работу. Мало можно было найти политработников с такими душевными человеческими качествами, которыми обладал Аркадий Вислобоков.

А двумя годами старше меня учился в Нахимовском Вилен Лободенко. С Вилькой я близко сошелся уже в высшем училище, когда я после первого курса, а он после третьего, проходили практику на одном корабле, на бронекатере. Этот маленький кораблик имел очень мощное вооружение: две танковых башни и несколько крупнокалиберных пулемётов. Скромным, трудолюбивым, отзывчивым и замечательным парнем был Вилька Лободенко. Он был сыном погибшего в Отечественную войну моряка Василия Макаровича Лободенко, в 1940 году исполнявшего обязанности комиссара бригады подводных лодок, а с началом войны возглавлявшего оргинструкторский отдел политуправления Северного флота. Погиб Василий Макарович 20 июля 1941 года на эскадренном миноносце «Стремительный», на одном из лучших современных кораблей, переведенном в 1940 году с Балтики. В этот злополучный день «Стремительный» вошел в Екатерининскую гавань и встал в тени скалистого берега горы Вестник. Обнаруженный самолётом-разведчиком, «Стремительный» был атакован фашистским самолётом-пикировщиком. От прямого попадания бомбы корабль переломился пополам и в считанные минуты скрылся под водой. В этой трагедии погибло 121 человек, включая артистов ансамбля Северного флота, дававших в этот момент концерт на корабле. Вилен Васильевич Лободенко, сын Василия Макаровича, в 1944 году поступил учиться в Ленинградское Нахимовское военно-морское училище, окончил его в 1948 году и впоследствии стал командиром атомной подводной лодки. Последний раз я встречался с ним в 1969 году на праздновании двадцатипятилетия Нахимовского училища, когда Вилен был уже капитаном 1-го ранга и командиром подводного атомохода.

Много можно перечислять хороших и порядочных моих товарищей, окончивших Ленинградское Нахимовское училище. Среди них Валерий Колотвин, Валентин Тюрин, Игорь Кириллов, Феликс Иванов, сын Льва Андреевича Поленова Лев Поленов, Лев Сердобольский, мой дружок Станислав Казимирчук и другие, о которых я ещё буду упоминать в своих последующих воспоминаниях. Но, к сожалению, оказались среди них и спившиеся в дальнейшем негодяи, среди которых нельзя не отметить пьяницу Бориса Смирнова.

В юности, т. е. в годы учёбы, Борис был довольно дисциплинированным нахимовцем и добрым товарищем. Его отец, капитан 1-го ранга Смирнов, культурный и высокообразованный офицер, преподавал минно-торпедное оружие в высшем военно-морском училище, в котором мы все учились после окончания Нахимовского. Тем горше и обиднее признавать морально-нравственное падение Бориса. Пить он начал давно, ещё при жизни своего отца, а после его смерти спился окончательно, опустившись до воровства.

Жил он (и живёт сейчас) в Петербурге в доме, стоящем в самом начале набережной реки Фонтанки. Окна его квартиры смотрят прямо на Летний дворец Петра 1-го в Летнем саду. Я много раз бывал у него дома и во время учёбы, и после, вспоминая юные годы и наших товарищей. Я, конечно, знал, что он сильно пьёт, что в связи с этим после смерти его родителей у него развалилась семья. Однако я каждый свой приезд в Петербург навещал его.

Так было и в этот раз., когда я посетил его в свой очередной приезд в Питер. Зная, что он любит выпить, и что у него никогда по этой причине нет денег, я пришёл к нему с бутылкой водки. Мы сидели на кухне, вспоминая юные годы и своих однокашников. Его жена была дома, но в нашем разговоре участия не принимала. Занималась своим делом в комнате. Они уже были в разводе.

Оставив на кухне свою мужскую сумочку-визитку, я пошел к жене Бориса и мы с ней, сидя на диване, стали разговаривать. Борис остался в кухне. По ходу нашего разговора Борис, слыша нас, изредка вставлял кое-какие реплики. Так прошло минут пять-десять. Я резко встал и пошёл на кухню к Борису. В этот момент на кухне что-то упало на пол. Войдя на кухню, я увидел валявшуюся на полу расстёгнутую мою сумочку-визитку и нервно покрасневшего Бориса. Подняв сумочку, я обнаружил, что деньги из неё пропали. Всего денег в ней было около двух с половиной тысяч рублей. Не осталось ни копейки. На мой вопрос, почему моя сумочка расстёгнутая валяется на полу и куда делись деньги, Борис, заикаясь, стал говорить какие-то несуразицы, что он, якобы, этого не знает и прочую ерунду. На кухню пришла его жена, и мы с ней стали искать мои деньги. Тут же их нашли. Они были спрятаны под скатерть стола. Я назвал Бориса мразью, плюнул ему в лицо и ушёл.

Об этом случае я написал Льву Сердобольскому, нашему однокашнику, занимающемуся организацией встреч выпускников Нахимовского училища. Это моё письмо на очередной встрече он зачитал всем присутствующим на ней.

Стыдно, конечно, вспоминать об этом инциденте, позорящем выпускников Ленинградского Нахимовского училища. Но всё же, хотя и нашлись среди них подобные негодяи и пьяницы, основная масса выпускников — это хорошие, честные люди, о которых я ещё буду вспоминать.

Как-то в актовом зале Нахимовского училища московский театр имени Ленинского Комсомола ставил для нас пьесу «Гибель эскадры». После спектакля здесь же, в этом зале, была встреча с артистами, занятыми в этом спектакле. Мне хорошо запомнилось выступление известного артиста Карновича-Валуа, сыгравшего роль капитан-лейтенанта Боровского в кинофильме «За тех, кто в море», и впоследствии роль прораба Токмакова в кинофильме «Высота». В своём выступлении Карнович-Варлуа с жаром говорил о том, что всегда мечтал быть моряком, и что в своё время перед ним остро стояла дилемма куда пойти: в море или на сцену. Словами «Попал на сцену, но душой я всегда в море» закончил он свое выступление.

“Аврору” часто посещали довольно известные люди. Хорошо запомнилась встреча с Львом Андреевичем Поленовым, капитаном 1-го ранга в отставке. Как было принято в то время, он носил на погонах широкую поперечную полосу. Это был морской офицер старой закалки, высоко образованный и интеллигентный человек. Ещё до революции он закончил Морской кадетский корпус. На “Авроре” он в звании мичмана участвовал в Цусимском сражении, а в последствии был командиром “Авроры”. Он часто приходил к нам на корабль, беседовал с нами. Странно было видеть его в морской форме капитана 1-го ранга и в фетровых бурках на ногах. Видимо, у него болели ноги, поэтому и ходил он в них. Что поделаешь? Он был уже далеко не молод.

Как-то пробегал я по палубе “Авроры”. Палуба была пустынна. Навстречу мне шёл он, Лев Андреевич Поленов. Он был в форме. Я, семнадцатилетний мальчишка, пробегал мимо него не посторонившись, не отдав ему честь и не обращая на него никакого внимания. Он остановил меня вежливым возгласом:

— Товарищ нахимовец!

Я замер в ожидании разноса. Ну, думаю, сейчас не только сделает замечание, а прикажет доложить командиру роты, и прощай в субботу и воскресенье увольнение в город. А он подошёл ко мне, сделал под козырёк, и, со словами “Здравствуйте, молодой человек”, пожал мне руку. С тех пор, как только я видел Льва Андреевича, я переходил на строевой шаг, отдавая ему честь, как на параде.

Приходил к нам на встречу и Алексей Петрович Маресьев, прототип героя “Повести о настоящем человеке” Бориса Полевого. На палубе “Авроры” мы его окружили, задавая всякие вопросы. Среди прочих вопросов, кто-то спросил, а правда ли, что он плясал на протезах, на что он ответил, что он и сейчас может сплясать. А вот встреча с медведем, которого он пристрелил, когда полз с обмороженными ногами, это абсолютная выдумка Полевого, сказал он. Ему медведь только мерещился, когда он был в забытьи. Когда он полз, то испытывал страшные муки голода, а в зимнем лесу никаких травинок или кореньев найти было нельзя, и голод сводил его с ума. А встреча с медведем была бы просто даром небесным, так как медвежье мясо избавило бы его от голодных мук. Между прочим, он рассказал, что всё-таки поймал в лесу какую-то зверюшку, типа ящерицы, но от отвращения она не лезла в горло.

Маресьев пришел к нам на встречу со своей женой и с каким-то писателем, а вот с кем именно, не помню. Встреча с ним и с сопровождавшими его лицами была организована в актовом зале Нахимовского училища. Начальник политотдела училища капитан 1-го ранга Морозов представил его собравшимся в зале как “настоящего человека”, после чего Алексей Петрович в своём выступлении рассказал много интересного. Узнали мы от него, что его флирт с медсестрой в госпитале, которую в кино играла Людмила Целиковская, это тоже художественный вымысел Бориса Полевого. Никакого флирта на самом деле не было.

Работал у нас лаборантом в кабинете физики один человек, имя которого я не помню. Он был евреем. Этот лаборант задал Маресьеву вопрос:

— Почему вы разъезжаете не с Борисом Полевым, а с другим писателем?

Маресьев резонно на этот вопрос обиделся и ответил так:

— Я, видите ли, не разъезжаю, как вы изволили выразиться, а пришел к вам по вашему приглашению. А писателя Полевого сейчас просто нет в Ленинграде. Да, у меня и связи-то с ним никакой нет.

Вопрос, конечно, по моему мнению, бестактен. Во всяком случае, бестактна его форма. Слово “разъезжаете”, действительно, неуместно, но не до такой же степени, чтобы губить человека. Но больше этого лаборанта мы не видели. Шёл 1949 год. Самый разгар, так называемого, “Ленинградского дела”.

Во время учёбы в ЛНВМУ довелось мне познакомиться с Борисом Фёдоровичем Ломовым, в то время студентом психолого-филосовского факультета Ленинградского университета, ставшего впоследствии (в 1976 г.) членом-корреспондентом Академии Наук СССР и основателем научно-исследовательского института в Москве.

Познакомился я с ним в 1948 году через его сестру Женю, с которой у меня в то время был лёгкий юношеский флирт. Флирт этот через короткое время распался, а с её братом мы стали приятелями. С Женей мы тоже остались добрыми приятелями. Я тогда учился в 9 классе, а Боря на третьем курсе университета. Учился он увлечённо. Меня нисколько не удивляет тот факт, что мой приятель Боря стал крупным учёным и организатором науки Борисом Фёдоровичем Ломовым, имя которого занесено в энциклопедию. С научным творчеством Б.Ф. Ломова связано создание и развитие отечественной инженерной психологии. Его перу принадлежит более 300 научных работ, многие из которых переведены на иностранные языки, а в 1971 году в Академии Наук СССР он основал и возглавил научно-исследовательский Институт психологии. Теоретические исследования этого маститого учёного показали практическое применение инженерной психологии и дан глубокий психологический анализ деятельности людей экстремальных профессий, в частности лётчиков и космонавтов (“Экспериментально-психологические исследования в авиации и космонавтике”, 1978). Являясь крупным организатором науки, Ломов создал первую в нашей стране лабораторию инженерной психологии (1959). Он был первым деканом факультета психологии Ленинградского университета (1966), первым заведующим кафедрой социологии и психологии управления в Академии народного хозяйства при Совмине СССР, а в 1972 году общим собранием Академии Наук СССР он был избран директором первого в СССР Института психологии. Кроме этого Б.Ф. Ломов основал ”Психологический журнал” АН СССР и являлся его главным редактором. Много лет Б.Ф. Ломов возглавлял экспертный совет по педагогике и психологии Высшей аттестационной комиссии (ВАК) при Совете Министров СССР, а в 1972 и 1980 гг. избирался членом Исполкома Международного союза психологических наук, в 1976 и 1984 гг. – вице-президентом этого союза. Руководил он и работой Научного совета Академии Наук СССР по изучению человека при Президиуме АН СССР.

Научный путь Бориса Фёдоровича Ломова был тернист и труден. Стоящие у власти в 30-х – 40-х гг. коммунистические интриганы во главе со Сталиным, считающие людей только средством для достижения своих подчас преступных целей, нанесли сильнейший удар по наукам о человеке. Удар этим наукам нанесли и дискуссия по вопросам языкознания, борьба с, так называемым, космополитизмом и даже ВАСХНИЛ, возглавляемая шарлатаном Т.Д. Лысенко. И не только генетика и кибернетика пострадали в те годы, но в первую очередь пострадали науки о человеке. Вот в этих условиях, в условиях разгромленной науки, Борису Фёдоровичу Ломову выпала нелёгкая доля возрождать из пепла науку о человеке. Его блестящие достижения, признание и успехи нередко сменялись незаслуженными упрёками и обвинениями в несовершённых грехах завистливыми оппонентами. Однако Борис Фёдорович Ломов был человеком, без остатка преданным науке и готовым жертвовать ради неё и здоровьем, и репутацией. Честь и благородство – главные черты, присущие этому замечательному человеку.

Обаяние личности Ломова исключительно. Его эрудиция огромна. Он представлял собой какой-то кладезь познаний, человека с энциклопедическими знаниями. Даже в студенческие годы он поражал меня своей эрудицией. При нашем совместном посещении, например, Русского музея в Ленинграде он мог рассказать мне не только содержание любой картины, но и всё об авторе любой картины. И это касалось не одной живописи, а любой отрасли искусства. Рядом с ним я всегда ощущал свое интеллектуальное ничтожество, но ни единого раза даже намёком он не позволял себе обратить внимание на тот факт, что его эрудиция выше моей.

Заниматься наукой он начал ещё в студенческие годы. Работал активно и даже азартно. Привлекал к своим занятиям других. Неоднократно, например, он завязывал мне глаза и давал пальцами прощупать какую-либо вырезанную им из картонки фигуру, после чего просил меня нарисовать эту фигуру на бумаге. Результаты этих исследований он использовал в своих научных работах ещё в студенческие годы.

Жил он на пятом этаже в коммунальной квартире дома на Кронверкском проспекте, который в то время назывался проспектом Горького, рядом с домом, в котором когда-то жил пролетарский писатель Алексей Максимович Горький. Тогда, т.е. в 40-е — 50-е годы отопление в этих домах было еще печное. В глубине ленинградского двора-колодца были сараи для дров. Зимой по выходным дням я, будучи в увольнении, приходил к ним, и мы с Борисом пилили дрова на неделю и носили их на пятый этаж.

Незадолго до его перевода из Ленинграда в Москву он мне говорил, что его уговаривают работать в Москве, а он не хочет. Я спросил почему, на что он мне ответил, что его здесь (в Ленинграде) учили, что он здесь привык, что ему нравится научный коллектив, в котором он работает и, вообще, он любит Ленинград. Но ему всё-таки пришлось переехать в Москву.

Он ушёл из жизни в 1989 году, преодолев жесточайшую полосу трудностей и неудач в борьбе за торжество науки, ушёл полный планов и замыслов.

На стене здания института, основанного и возглавившего его, сейчас есть мемориальная доска, повествующая о том, что здесь работал крупный учёный БОРИС ФЁДОРОВИЧ ЛОМОВ.

Я горд тем, что был близко знаком с этим выдающимся учёным.

А теперь немного о курьёзах.

Нахимовское военно-морское училище хотя и является военным учебным заведением, но всё же в нем учатся мальчишки школьного возраста. Не стоит удивляться, что в мальчишеском коллективе иногда проявляются некоторое баловство и кое-какие нарушения дисциплины. Вот однажды и у нас произошло ЧП. Мальчишки подрались. Это не была какая-то серьёзная драка, а так, мальчишеская драка, которая не является исключением любого мальчишеского подросткового коллектива. Я где-то читал, что Николай II-ой в детстве тоже иногда дрался со своими сверстниками и не всегда выходил победителем. Вот и здесь, произошла детская драка, что, конечно, является нарушением дисциплины. Надо принимать меры. Виновных, разумеется, наказали, а нас построили, и, выступая перед строем, начальник училища капитан 1-го ранга Грищенко буквально ляпнул:

— Зачем вы избили своего товарища? Что вам, офицерского состава мало?

Как тут грохнул смехом весь строй! Все, конечно, поняли, что каперанг хотел сказать, что разве мало нас воспитывают, мало следят за нами, а получился такой вот “ляпис”.

Вспоминается ещё один подобный “ляпис”.

Поскольку мы были комсомольцами, был у нас и комсорг, учащийся нашей же учебной роты. Его фамилия была Демиденко. Он ничем не отличался от других ребят, и, значит, тоже допускал кое-какие шалости. И вот однажды наш командир роты капитан 3-го ранга Родкевич, выступая перед строем и перечисляя нарушителей дисциплины, сказал следующее:

— За эту неделю нарушали дисциплину Иванов, Петров, Сидоров и, извините за выражение, Демиденко.

Взрыв хохота потряс своды коридора, в котором стоял наш строй. Получилось так, будто фамилия Демиденко – бранное слово, за произношение которого надо извиняться, хотя всем было понятно, что командиру роты было неудобно среди нарушителей дисциплины называть фамилию комсорга.

В Нахимовском училище, как и вообще во всех средних школах, учащимся курить запрещалось. Но, как и во всех средних школах, курящие учащиеся, конечно, были. Курили тайком от воспитателей. За курение наказывали. Я был некурящим и, естественно, никакой тяги к табаку у меня не было. Но вот как я стал курящим. Когда мы сдали последний экзамен на аттестат зрелости, нам всем к этому времени исполнилось по 18 лет. Здесь же, в актовом зале Нахимовского училища мы приняли воинскую присягу и к тому же приказом были переведены в высшее военно-морское учебное заведение, стали курсантами и стали считать себя взрослыми. В актовом зале состоялся праздничный выпускной обед. Во главе стола сидело руководство училища, а вперемешку с нами наши педагоги и офицеры-воспитатели. Спиртного не было, тем не менее, было очень оживлённо и весело. Неожиданно адмирал, начальник училища, встал и сказал:

— Товарищи! Можно курить!

И началось. Те воспитатели, которые ещё вчера “гоняли” своих воспитанников за курение, стали открывать свои портсигары и угощать их папиросами. В ту пору основная масса курильщиков курила не сигареты, а папиросы, и поэтому в моде были портсигары. Ну как же было не потянуться за папироской к своему воспитателю? Я же теперь взрослый. И с тех пор я курил тридцать с лишним лет. Привыкнуть к табаку оказалось много легче, чем бросить курить. В этом я усматриваю педагогическую ошибку адмирала: не скажи он эту фразу на торжественном обеде, я остался бы не курящим. И только спустя три десятилетия я поборол в себе эту пагубную привычку.

В середине двадцатого столетия в Поволжье климат был малярийный. Там, в Самаре, я её и подхватил. А болел в Ленинграде в 1950 году, когда учился в десятом классе Нахимовского училища. Болел сильно, с высокой температурой часто лежал в медчасти училища. В Нахимовском училище была своя медико-санитарная часть с очень хорошими врачами, возглавляемая замечательным человеком, полковником медицинской службы и очень квалифицированным врачом Фраерманом. Это был уже не молодой, слегка обрюзгший в силу возраста, добродушный человек, преданный своей профессии и очень любивший нас, воспитанников Нахимовского училища, своих пациентов.

Когда я с высокой температурой лежал в медчасти, полковник Фраерман часами просиживал возле меня, стараясь хоть как-то облегчить мое состояние. Он часто говорил мне, что больной должен знать свою болезнь и изучать её. Он даже из своего дома принёс мне очень массивную книгу с названием “Малярия” и настоятельно рекомендовал мне читать её. Но что я, десятиклассник, мог понять в ней? Там одна медицинская терминология по-латыни была для меня “тёмным лесом”. Я и сейчас, имея высшее образование, не смог бы разобраться в ней. А тогда? Но чтобы не обижать Фраермана и по достоинству отнестись к его вниманию, я у него на глазах смотрел в книгу, делая вид, что мне интересно, и даже пытался задавать кое-какие вопросы. Именно пытался, а не задавал, потому что задать в какой-то степени деловой и не глупый вопрос у меня просто не получалось. Он же, в свою очередь, терпеливо разъяснял мне, что такое малярия, где и какими комарами она переносится, и как её надо лечить. Такая внимательность и забота, конечно, покоряют пациента и вызывают к врачу глубокое уважение.

С таким же по-человечески добрым отношением к своему пациенту со стороны лечащего врача я встречался еще, будучи подростком, в суровую военную годину. Это было тяжелое, голодное время. Мои старшие братья были на фронте. Мать по двенадцать часов работала на оборонном заводе. За все годы войны я не припомню дня, когда бы я не был голодным. У матери не было возможности купить мне, как мальчишке, коньки или лыжи.

И вот в такое-то время я как-то простудился, затемпературил и пришел на приём к своему детскому участковому врачу. Прошло более шестидесяти лет, но я до сих пор помню, что её фамилия была Коган.

Внимательно осмотрев меня, она как-то грубо сказала:

— На коньках, наверное, раздетым катался, безобразник.

— Да что вы, — ответил я. – У меня и коньков-то нет.

Она всплеснула руками:

— Да что ты, мальчик! Как же это ты без коньков? Разве так можно? Вот что. Как поправишься, обязательно приходи ко мне домой. У моей дочери остались коньки. Она выросла, стала взрослой, и они теперь ей больше не нужны. Вот тебе мой адрес.

Через несколько дней, поправившись, я зашел к ней домой. Её взрослая дочь была дома. Как они приветливо меня встретили! Мало того, что совершенно бесплатно отдали коньки на ботинках, которые по тому времени для моей матери стоили запредельную сумму, так они ещё напоили меня чаем с маленьким кусочком хлеба, во что в те вопиюще голодные годы даже трудно было поверить. И вот на этих-то коньках я “гонял” до 1947 года.

С подобным вниманием и заботой мне довелось встретиться ещё раз, когда я был уже пенсионером. В конце 90-х годов прошлого века зимой я как-то поскользнулся, упал и сломал руку. За медицинской помощью я обратился по месту жительства в девятую медсанчасть города Перми. И здесь не только со стороны врачей, но и всего медицинского персонала, включая работников физиотерапии и лечебной физкультуры, я встретил какое-то неравнодушное желание вылечить.

Не надо говорить, как важно для больного видеть, что врач хочет и старается вылечить. Это же один из главных факторов в выздоровлении.

Но есть, к сожалению, и другие примеры.

В 60-х годах я жил и работал в городе Пярну Эстонской ССР. Как-то летом на сквозняке меня продуло, и я получил ОРЗ, затемпературил. Вызвал врача на дом. Им оказалась женщина, которая бегло и второпях осмотрела меня, не переставая что-то говорить, с неохотой прослушала грудную клетку и выписала больничный лист на три дня. Через три дня температура понизилась до 37,2 градусов. Я счел, что температура не настолько высокая, чтобы снова беспокоить врача вызовом на дом, и пошёл на приём в поликлинику. Отсидев очередь, вхожу в кабинет, держа в руках больничный лист. Поздоровался, но ответа не получил. Вместо этого она молча берёт из моих рук больничный лист, что-то пишет в нём и, так же молча, возвращает его мне. Я был несколько обескуражен, когда увидел, что больничный лист она закрыла.

Когда я пришёл домой, температура поднялась до 37,8 градусов. Пришлось вызвать врача на дом.

Придя ко мне домой по вызову, врач начала с того, что стала упрекать меня за умолчание на приёме, на что я ответил:

— Вы не только не поздоровались со мной, но даже не задали элементарно дежурного вопроса о моём самочувствии. Что мне оставалось делать, получив уже закрытый больничный лист?

Она тут же начала выискивать тысячу причин, жаловаться на большой поток больных пациентов, на нервы, на низкую зарплату и на всё прочее.

— Ладно, — говорю, — Бог вам судья. Лечить уж не надо. Поправлюсь без лечения. Выписывайте больничный лист.

Что же касается полковника медицинской службы врача Фраермана, то я и сейчас, спустя более полувека, с глубоким почтительным уважением вспоминаю его заботу о нас, учащихся Нахимовского училища.

Лечили меня от малярии доступными в те годы средствами, в основном акрихином, от которого я только желтел, а болезнь продолжала свирепствовать. Коварство этой болезни заключалось ещё и в том, что в перерывах между приступами температуры я был совершенно здоров.

Однако приступы совершались в такой хронологической последовательности, что я даже знал, когда начнет подниматься температура. Сначала меня бил озноб, и я никак не мог согреться. Потом наступал жар. И так несколько часов. Проходит приступ, и я чувствую себя великолепно. Были случаи, когда мои товарищи звали меня куда-нибудь с собой. В кино, на танцы или ещё куда-нибудь. Я, зная, что скоро начнется приступ, отвечал:

— Не могу. У меня скоро начнет повышаться температура.

— Брось, — отвечали они, — откуда ты знаешь? Собирайся, пойдем.

Но я отказывался и правильно делал. В точно рассчитанное мной время температура начинала подниматься.

Между тем наступила весна, и начались государственные экзамены на аттестат зрелости. Во время экзамена по химии у меня начался приступ. Поднялась очень высокая температура. Пропустить экзамен – значит в этом году не получить аттестат зрелости. Поскольку мне к этому времени уже исполнилось восемнадцать лет, я был бы направлен не в высшее военно-морское учебное заведение, а на флот рядовым матросом. И только после сдачи пропущенного экзамена в следующем году, смог бы продолжить образование. Перспектива потерять целый год меня не прельщала, и я с высокой температурой пошел на экзамен.

В кабинете химии, где состоялся экзамен, во всю стену висел стенд с таблицей Менделеева. Из-за температуры я вместо стенда видел большое темное пятно. Вот в таком состоянии я сдавал экзамен на аттестат зрелости по химии. Члены комиссии, конечно, видели мое состояние и не только не придирались, но и не задавали никаких дополнительных вопросов. Тем не менее, в моем аттестате зрелости единственная тройка – это тройка по химии.

Мы, учащиеся десятых классов училища, как я уже упоминал, жили на самой “Авроре”, где были оборудованы и жилые кубрики, и классные помещения. Здесь-то и случилось мне излечиться от злосчастной малярии.

Служил на “Авроре” фельдшером молодой лейтенант, фамилию которого я, к сожалению, не запомнил. В его обязанность входило регулярно выдавать мне таблетки акрихина и контролировать их потребление мной. Этого требовала дисциплина военного учебного заведения. Но как бы регулярно, и как бы много я ни употреблял акрихин, болезнь не отступала.

Однажды мне этот фельдшер говорит:

— Акрихин я тебе выдавал, и буду выдавать потому, что это мне приказано. Но ты сделай вот что. Сейчас весна, скоро отпуск. Как приедешь домой, надо купить живую курицу, зарезать её и, пока она ещё тёплая (это обязательно), проглотить её желчь и запить половиной стакана хорошего красного вина.

Так я и поступил. Приехал домой в Самару, где жила моя мать, и рассказал ей об этом совете фельдшера. В первый же день моего приезда к матери у меня начался обычный малярийный приступ. Дождавшись его конца, мать купила на рынке живую курицу, и мы проделали всё, что посоветовал фельдшер. Когда курица была зарезана, и стекла её кровь, сразу же, не общипывая, чтобы не терять время, вскрыли ей брюшко, достали желчь, и я проглотил её. Правда, я здесь слукавил. Сказал матери, что надо запить не половиной стакана вина, а целым стаканом.

С тех пор прошло более пятидесяти лет, и ни одного приступа малярии. Я просто забыл, что когда-то болел ею.

В Поволжье в то время многие болели малярией. И все до единого, кому моя мать рассказала об этом способе излечения от малярии, вылечились, что называется, “на мах”, с одного раза.

Какой уникальный, доступный и дешевый способ! Курица-то ведь не пропадает, её съедают. Получается, что само “лекарство” бесплатное.

Почему-то все врачи, которым я рассказывал об этом способе, как-то скептически относились к этому, с недоверием. А напрасно! Способ материалистический. Никакой мистики. Надо бы изучить этот способ, исследовать куриную желчь и, возможно даже, защитить диссертацию. Куда полезнее, чем выдумывать для неё абстрактные темы

Шло время, и настала пора выпускных экзаменов, экзаменов на аттестат зрелости. Накануне первого экзамена Витюня Кузнецов сказал: “Завтра начало конца!” Первым экзаменом было сочинение. Я писал на тему «Образ Кутузова» по роману Льва Толстого «Война и мир». Шел 1950-й год, расцвет культа Сталина, поэтому не удивительно, что эпиграфом к сочинению я поставил слова, сказанные им на параде 7-го ноября 1941 года в осажденной Москве: “… Пусть вдохновляют вас в этой войне мужественные образы ваших великих предков: Александра Невского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Пусть осенит вас знамя великого Ленина! ”

Вслед за сочинением вторым экзаменом мы сдавали литературу Мне попался билет с вопросами «Некрасов – поэт труда» и образ Петра Первого по роману А.Н. Толстого «Петр Первый». Ответ на первый вопрос я закончил словами поэта

«Эту привычку к труду благородную

Нам бы не плохо с тобой перенять.

Благослови же работу народную,

И научись мужика уважать».

Ответ на второй вопрос я тоже изложил неплохо. Надо только признаться, что в то время я не ощущал того, что роман был написан Алексеем Толстым в полном соответствии с господствующей идеологией того времени, со сталинской идеологией. В начале своих воспоминаний я уже отмечал, что даже самые эпохальные произведения А. Толстого не освобождены от влияния сталинской идеологии. Но понял я это уже в зрелые годы. Так, когда я ещё мальчишкой в 1946 году смотрел фильм Эйзенштейна «Иван Грозный», я совершенно не замечал его сталинскоидеологическую направленность, и только сейчас, когда я в зрелом возрасте посмотрел этот фильм, я увидел, что он поставлен по строгому указанию самого Сталина. Не зря же Сталин вызывал к себе и Эйзенштейна, и исполнителя главной роли Николая Константиновича Черкасова и давал им указания, как надо ставить фильм и как играть царя Ивана IV-го.

Даже перед началом фильма титры на экране повествуют, что «ФИЛЬМ ЭТОТ О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРЫЙ В ХVI СТОЛЕТИИ ВПЕРВЫЕ ОБЪЕДИНИЛ НАШУ СТРАНУ, О МОСКОВСКОМ КНЯЗЕ, КОТОРЫЙ ИЗ ОТДЕЛЬНЫХ РАЗОБЩЕННЫХ СВОЕКОРЫСТИЕМ КНЯЖЕСТВ СОЗДАЛ ЕДИНОЕ МОЩНОЕ ГОСУДАРСТВО, О ПОЛКОВОДЦЕ, КОТОРЫЙ ВОЗВЕЛИЧИЛ ВОЕННУЮ СЛАВУ НАШЕЙ РОДИНЫ НА ВОСТОКЕ И НА ЗАПАДЕ, О ГОСУДАРЕ, КОТОРЫЙ ДЛЯ РЕШЕНИЯ ЭТИХ ВЕЛИКИХ ЗАДАЧ ВПЕРВЫЕ ВОЗЛОЖИЛ НА СЕБЯ ВЕНЕЦ ЦАРЯ ВСЕЯ РУСИ».

Нет никакого сомнения, что эти слова появились на экране по указанию Сталина, ибо он возомнил себя ”царем всея Руси”, возложившим на себя царский венец, с помыслами, якобы, направленными на благо Отечества в то время, как им же творились бесчинства и беззакония, превратившие страну в концентрационный лагерь и погубившие десятки миллионов её граждан.

Царь Иван Грозный был самым любимым историческим персонажем Сталина, и Сталин подражал своему “герою”. Как Иван Грозный любил преподносить на пирах своим, только показавшимся ему, в чем-то виновным сподвижникам отравленную чашу вина, так и Сталин, прежде, чем уничтожить кого-либо из своего окружения, провозглашал на банкетах в честь попавшего в его немилость здравицы и тосты. Бессмысленная жестокость Ивана Грозного импонировала Сталину, именно поэтому в фильме Эйзенштейна о ней нет даже намека. Импонировала Сталину и болезненная подозрительность Ивана Грозного, благодаря чему Сталин был недоверчив ко всем без исключения из своего ближайшего окружения.

Подобно своему любимому историческому персонажу Сталин культивировал казни и убийства, насилие и жестокость.

После сдачи последнего экзамена нам торжественно вручили аттестаты зрелости в актовом зале училища, где мы в этом же зале 22-го июня 1950 года приняли военную присягу, держа в руках, как это и положено по уставу, винтовку. По существовавшему положению присягу следовало принимать с оружием в руках, поэтому мы и принимали её с винтовкой в руках. Карабины в то время еще не получили широкого распространения.

Принимали присягу мы на верность Советскому Союзу. При её чтении я говорил: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик…»

Но ведь сейчас такого государства нет. Значит, по логике вещей, я от присяги освобожден. Во всяком случае, с чисто юридической точки зрения. Я не присягал России, я присягал Советскому Союзу. Говорят, что Росси – это правопреемница Советского Союза. Но ведь с юридической точки зрения любая бывшая советская республика являлась правопреемницей СССР, т. к. любая республика была ”равной среди равных”.

Кроме того, если заглянуть в историю, то увидим, что в российской армии переприсягу принимали всякий раз при смене императоров. Так, при вступлении на престол Николая 1-го, декабристы в 1825 году использовали для восстания день переприсяги. После смерти императора Александра 1-го армия должна была присягнуть новому императору Константину, и Николай уже сам присягнул к этому моменту Константину, но, так как Константин от трона отказался, 14 декабря 1825 года армия присягала Николаю, т.е. шла переприсяга.

Я же, после развала Советского Союза, переприсяги не совершал. Исходя из вышеизложенного, это значит, что я от присяги освобожден.

Хорошую традицию завели в Нахимовском училище. Имена выпускников всех лет занесены на специальную медную доску. Мое имя тоже числится среди выпускников училища 1950 года, третьего выпуска Нахимовского училища.

ПРОДОЛЖЕНИЕ. Часть 4

__________________________________

Лев Авилкин

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

 


комментария 2

НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в РОСКОМНАДЗОР
Рег. № Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Рег. № ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика