Пятница, 16.11.2018
Журнал Клаузура

Лев Авилкин. «СКВОЗЬ ГОДЫ И НЕВЗГОДЫ». Часть 5. Заключительная

Рукописи не горят

На учебном корабле “Комсомолец” мы проходили практику многократно. И на первом курсе, и на втором. На этом корабле мы совершали дальние плавания, где несли штурманские вахты, производили астрономические определения корабля в море, вели навигационные прокладки и прочее.

Это были годы, когда Балтика со своими заливами ещё далеко не очистилась от мин, поставленных в период войны.

И вот однажды в Финском заливе нам встретилась плавающая контактная мина с “рогами” (правильнее сказать – с гальваноударными колпаками). На полубаке “Комсомольца” стояли две 45-ти миллиметровые пушчёнки. Отойдя на безопасное расстояние, стали расстреливать мину. Но безрезультатно. Не один снаряд не попал в мину. Да это и не удивительно. Мина качалась на гладкой волне, а стрельба была бесприборная, мелкими снарядами. И когда в поле наблюдения сигнальщиков попал тральщик 100-тонник, каких было много в те годы, ему тут же было сообщено о месте нахождения обнаруженной мины, и он на полном ходу пошел выполнять свое основное назначение. Этим корабликом мина была уничтожена.

На “Комсомольце” мы совершили океанский поход. Вышли из Кронштадта, обогнули Скандинавию и вошли в Кольский залив. Проливную зону из Балтийского в Северное море мы проходили проливом Большой Бельт мимо острова Лангеланд. Проходя этим проливом, мы не могли видеть замок Гамлета, находящийся на северной оконечности острова Зеландия при выходе из пролива Зунд в пролив Каттегат. Проливом Зунд я проходил много раз в дальнейшем, когда я плавал уже в гражданском флоте после демобилизации. Тогда-то я много раз видел этот замок, в котором происходили действия, описанные Шекспиром.

Пройдя проливы Каттегат и Скагеррак, мы вышли в Северное море. Обогнув южную оконечность Скандинавского полуострова (мыс Христиансен), Норвежским морем мы шли вдоль Норвегии на достаточно большом расстоянии от неё.

И в этот раз, и во все последующие разы, когда я плавал уже в гражданском флоте, мне приходилось пересекать теплое океанское течение Гольфстрим. И, вопреки описанию Жюля Верна, я никогда не замечал, что пересекаю это течение. В своем увлекательном романе «20000 лье под водой» Жюль Верн в главе «Гольфстрим» пишет: “Воды Гольфстрима, богатые солями, ярко-синего цвета и выделяются среди зеленых волн океана. Линия их водораздела проходит настолько чётко, что когда «Наутилус» на широте Каролинских островов врезался своим бивнем в воды Гольфстрима, его винт в эту минуту ещё рассекал воды океана”. Непонятно, где Жюль Верн мог видеть такую резкую границу водораздела. Я, во всяком случае, не видел, хотя и специально присматривался к этому феномену. Да и Каролинские острова находятся в Тихом океане на северной широте пять градусов, а Гольфстрим начинается в районе Мексиканского залива Атлантического океана и несет свои воды на северо-восток, на спускаясь до широты пять градусов.

Есть ещё одна странность в этом романе. В главе «Гекатомба» Жюль Верн пишет: “Давно известно, что здесь морские воды, зажатые в часы прилива между Лофотенами и островами Феро, превращаются в стремнину неодолимой силы. В ней образуется водоворот, из которого ещё никогда ни один корабль не мог спастись. Со всех точек горизонта неслись чудовищные волны. Они-то и образуют эту бездну, справедливо названную «пуп Атлантического океана» — водоворот такой мощи, что втягивал в себя всё плывущее на расстоянии пятнадцати километров. Его бездна засасывала не только корабли, но и китов и белых медведей полярных стран”. Это явление Жюль Верн назвал Мальстримом, словом, которого нет ни в одном энциклопедическом словаре.

В районе Лофотенских островов я плавал многократно, и в часы прилива, и в часы отлива, но никогда я не наблюдал никакого водоворота, хотя попадал в этом районе и в жестокий шторм. Море как море. Конечно, этот роман Жюля Верна относится к разряду фантастических. Только этим, я думаю, можно объяснить фантазию Жюля Верна.

Между прочим, в том океанском походе произошел такой курьёзный случай.

Мы, курсанты, сидела в кубрике, занимаясь астрономическими вычислениями по определению координат корабля. Мы находились вне видимости берегов. Вдруг по корабельной трансляции вахтенный офицер объявляет: “В настоящий момент наш корабль пересекает северный полярный круг!” Только прозвучали в динамике эти слова, как несколько человек бросились к иллюминаторам. Их тут же подняли на смех. Сконфуженные, они вернулись на свои места. Ведь северный полярный круг — это условная линия на Земном шаре, проходящая по параллели 66 градусов 33 минуты (угол наклона оси вращения Земли к орбите), и в океане никаких кругов, параллелей и меридианов на воде нет.

“Комсомолец” был военным учебным кораблем, на его гафеле развивался военно-морской флаг СССР, поэтому в океане над нами часто и довольно низко (чтобы прочитать название корабля) летали самолеты НАТО, поднятые в воздух с норвежских аэродромов. Но никаких инцидентов в связи с этим не было.

И вот мы огибаем мыс Нордкап, самый северный мыс материковой Европы, Строго говоря, таким мысом является мыс Нордкин, который находится на две минуты южнее Нордкапа, находящегося на норвежском острове Магерё, отделённым от материка очень узким проливом, но традиционно именно Нордкап считается самой северной точкой материковой Европы. Здесь, на меридиане Нордкапа, встречаются воды Атлантического и Северного Ледовитого океанов. На самом мысу стоит белое здание гостиницы для туристов, приезжающих любоваться чарующей красотой северной природы, её белым безмолвием, всполохами северного сияния в небе и шумом прибоя океанских волн, дробившихся о грозные скалы сурового края Земли.

Обогнув этот мыс и оставив по правому борту полуострова Варангер и Рыбачий, мы вошли в Кольский залив и встали на якорь на рейде Североморска.

Экскурсии по Кольскому заливу мы совершали на специально предоставленных нам катерах. Были мы на военном аэродроме в Ваенге, были мы и в главной базе подводников в годы войны Полярном. Здесь, в Полярном, я видел большую мраморную стелу, на которой были высечены слова:

ЗДЕСЬ БЫЛ ОСНОВАТЕЛЬ

И СОЗДАТЕЛЬ

СЕВЕРНОГО ФЛОТА

ВЕЛИКИЙ СТАЛИН

Сталин действительно был на севере в начале 30-х годов прошлого века. Но связано это было с окончанием строительства Беломорско-Балтийского канала, который начинается в Онежском озере возле поселка Повенец и кончается в Белом море у города Беломорска. Этот канал длиной 227 километров имеет 19 шлюзов. От Повенца видна целая лестница шлюзов в гору. Канал построен с целью создания водного пути из Балтийского Моря в Белое (Финский залив – река Нева – Ладожское озеро – река Свирь – Онежское озеро – Беломорско-Балтийский канал – Белое море). В предвоенные годы по этому водному пути на Север были переведены военные корабли (эсминцы, подводные лодки, торпедные катера), послужившие ядром Северного флота. Крупные корабли (крейсера, линкоры) по каналу пройти не могли. В 1933 году, когда строительство канала было закончено, по нему прошла комиссия во главе со Сталиным. В комиссию входили Киров, Ворошилов и другие партийные лидеры и военачальники. И это послужило основанием считать Сталина основателем и создателем Северного флота? Комиссия дальше Беломорска и не продвигалась. А в Полярном Сталин никогда не был. Но, конечно, Беломорканал сыграл огромную роль в создании Северного флота и в защите нашего Заполярья в годы войны. Ведь Мурманск немцам сдан не был. И только там, на Кольском полуострове, фашисты так и не прошли в глубь территории нашей страны. И держал их там Северный Военно-Морской флот. А роль Сталина в создании Северного флота ограничивается ролью руководителя государства и не больше. Приписывать ему одному создание флота нелепо.

Постояв несколько дней в Кольском заливе, “Комсомолец” снялся с якоря и пошел в Архангельск. В Архангельске нам всем выдали отпускные билеты, и мы разъехались по домам в отпуск.

Кроме, как на ”Комсомольце”, проходил я плавательскую практику и на других кораблях. Летом 1954 года, будучи уже “гардемарином”, я практиковался на охотниках за подводными лодками, на катерах МО. Я употребил слово ”гардемарин”, которое хочу пояснить, так как многие не представляют его подлинного значения. В общем понимании, гардемарин – это выпускник Морского корпуса, ещё не получивший офицерского звания, но проходивший плавательскую корабельную стажировку на офицерской должности

Большой энциклопедический словарь 1991 года так поясняет это слово: ”…звание в русском ВМФ, установленное в 1716 для воспитанников старших рот Морской Академии, а позже Морского кадетского корпуса при направлении во флот на практику”. В советское время такого звания не было, но мы, выпускники высших военно-морских учебных заведений, до присвоения нам офицерских званий в шутку называли себя гардемаринами в то время, когда в старшинских званиях мичманов мы уходили на корабельную практику и дублировали должности офицеров.

И вот однажды дивизион морских охотников вышел в Рижский залив для ночных учебных стрельб. Стрельба должна осуществляться по щитам — брезентовым полотнищам, натянутым на плотах, буксируемым на длинных тросах буксирами. В условленный квадрат моря, закрытый для плавания всех судов в это время, что оповещается в специальных выпусках “Извещений мореплавателям”, буксиры должны были прибуксировать щиты, по которым и должна была вестись стрельба из всех орудий и крупнокалиберных пулеметов дивизиона.

Ночь. Темно. Дивизион морских охотников маневрирует в заданном районе в ожидании щитов. Все зорко всматриваются в темноту в поисках “противника”. И вот сквозь белесую пелену легкого предутреннего тумана стали вырисовываться силуэты “вражеских кораблей”. По сигналу командира дивизиона все наши корабли открыли шквальный огонь по “противнику”. Что тут было!!! Стрельба! Грохот! Азарт ”боя” захватил всех участников. В пылу “сражения” невозможно было услышать человеческую речь. И вдруг… С флагманского корабля взвилась ракета, запрещающая продолжать стрельбу. Разом стрельба была прекращена. В чем дело? Никто ничего не понимает. Наступила зловещая тишина. Корабли самым малым ходом подходят к атакованным щитам, и неожиданно обнаруживается, что это не щиты, а спортивные яхты с поставленными парусами. Паруса изрешечены в лохмотья, мачты сбиты, а люди — экипажи яхт, ниц лежат на днищах, охватив головы руками. Понадобилось длительное время, чтобы привести их в чувство. Мало-помалу яхтсмены стали приходить в себя и заплетающимся языком, заикаясь, стали говорить. Оказалось, что это спортивная регата следует из Таллинна в Ригу. По чьей-то преступной халатности регата не была оповещена о закрытии этого района для плавания всех судов. И как же повезло яхтсменам, что ни один снаряд не попал в корпус какой-либо яхты, но паруса и мачты были выведены из эксплуатации навсегда. Люди же отделались страшным испугом, надолго выбившим их из нормального самочувствия. И, слава Богу, что все из “морского сражения” вышли целыми, испытав лишь сильное нервное потрясение. А все щиты, предназначенные для “расстрела”, целёхонькими вернулись в базу.

После первого курса вместе с другими моими сокурсниками проходил я практику на знаменитом линкоре «Октябрьская революция». Этот линкор, однотипный с линкорами «Марат» и «Севастополь» (последний в период с 1924 по 1943 год назывался «Парижская коммуна»), был построен еще до революции по проекту и при участии знаменитых ученых-кораблестроителей академика А.Н.Крылова и его ученика профессора И.Г.Бубнова. До революции линкор «Октябрьская революция» («Октябрина», как называли его военные моряки) назывался «Гангут», названный так в честь победы русского флота над шведским флотом в Гангутском сражении в 1714 году при Петре 1-ом, а «Марат» носил название «Петропавловск».

Эти корабли, построенные на базе передовой русской кораблестроительной науки, опыта русско-японской войны и капитального труда А.Н. Крылова «Теория корабля», превосходили иностранные корабли этого класса по конструкции, вооружению, скорости хода и маневренности. В четырех орудийных башнях этих кораблей было установлено двенадцать стволов (по три ствола в каждой башне) 305-мм орудия главного калибра и шестнадцать 120-мм орудий противоминной артиллерии, предназначенных для борьбы с миноносцами и эсминцами.

В артиллерийских башнях линкора я видел, как механизмы из артиллерийского погреба доставляли в башню снаряды и заряды, подавали их в ствол, и как автоматически закручивались затворы стволов. Разворотом башен и стволов создавались нужные углы возвышения и целика, после чего совершался залп. И все это выполнялось механизмами, так как при весе снарядов главного калибра эту работу делать вручную человеку непосильно.

В годы Великой Отечественной войны линкоры «Октябрьская революция» и «Марат» своей мощной артиллерией громили фашистские полчища, рвавшиеся к Ленинграду (линкор «Севастополь» воевал на Черном море).

В одном из штурмов Ленинграда фашистами, при массовом налете немецких самолетов на Кронштадт, одна крупная бомба попала в носовую часть линкора «Марат», на корабле сдетонировал боезапас в артиллерийском погребе, и, в результате неимоверно мощного взрыва, одна треть линкора вместе с носовой башней главного калибра была от корабля оторвана. Но корабль остался на плаву и до конца войны громил фашистов, передвигаясь только задним ходом.

После войны линкор «Марат» был переименован в плавучую батарею «Волхов», и на нем экипажи кораблей проходили тренировки по борьбе за живучесть. Тренировались и мы, курсанты военно-морских учебных заведений. Тренировки проходили так. Мы, в составе нескольких человек, спускались в один отсек, находившийся ниже ватерлинии и имеющий настоящие боевые пробоины в борту, полученные кораблем в действительном бою. Для учебных целей эти пробоины были заделаны снаружи специальными открывающимися щитами. Когда группа людей спускалась в отсек, щиты открывались, и в отсек через настоящие боевые пробоины с изувеченными и загнутыми краями поступала забортная вода. Применяя деревянные щиты, брусья, клинья и всё остальное, что по нормам входило в аварийное снабжение, мы приступали к заделке пробоин. Сперва работа шла хорошо, но по мере того, как вода все больше и больше поступала в отсек, работать становилось все труднее и труднее. Вода доходила до колен, до пояса, до горла и, наконец, приходилось за что-нибудь одной рукой держаться, бултыхая ногами по воде, чтобы быть на плаву, а другой рукой в воде стучать молотком или что-то делать другое, заделывая пробоину. Когда же вода в отсеке доходила почти до подволока, наружные щиты перекрывали пробоины, и из отсека выкачивалась вода. Мы, уставшие и мокрые, выходили из отсека, получали неудовлетворительную оценку и готовились к следующей тренировке.

И очень жаль, что эти знаменитые корабли — ветераны первой и второй мировой войн, корабли, которых часто можно видеть на разного рода открытках, картинах и на почтовых марках, списаны и пущены “на иголки и чайные ложки”. Хотелось бы, чтобы эти корабли были сохранены для потомков, воспитывая патриотизм, отвагу и мужество в деле защиты Отечества, отвечая лозунгу, начертанному на пьедестале памятнику бригу «Меркурий» и его командиру капитан-лейтенанту А.И. Казарскому, “ПОТОМСТВУ В ПРИМЕР”.

Этот маленький двухмачтовый кораблик, имеющий на борту даже весла, в русско-турецкую войну 1829 года принял бой с двумя огромными турецкими линкорами, имеющими в общей сложности 184 пушки крупного калибра против всего двадцати маленьких пушчёнок «Меркурия». Поняв, что бой неизбежен и от преследования этих больших кораблей ему не уйти, Казарский созвал офицеров брига на совет, где был поставлен только один вопрос – что делать для спасения судна и чести российского Андреевского флага. По существовавшей в русском флоте традиции первый голос был предоставлен младшему по чину поручику флотских штурманов Прокофьеву, который без малейшего колебания заявил, что драться надо до последней возможности, а затем схватиться на абордаж с турецким флагманским кораблем и взорвать оба корабля на воздух. Мнение Прокофьева единодушно было поддержано всеми офицерами, а матросы приветствовали это решение громким «ура».

Был заряжен пистолет и положен возле пороховой камеры, чтобы последний уцелевший моряк, когда корабль будет доведен до крайности в смысле опасности быть захваченным врагом, воспользовался им для выстрела в пороховую бочку и взорвал этим корабль.

И случилось чудо! Маленький кораблик вышел победителем из боя с противником, превосходящим его по силам более, чем в десять раз. Поврежденные маленькими пушками и ружейными выстрелами, два огромных турецких линкора вышли из боя, прекратив преследование. А обгорелая, покрытая кровью и копотью команда героического «Меркурия» трижды прокричала «ура» и привела свой поврежденный (и с лохмотьями вместо парусов) корабль в Севастополь. Памятник этому героическому кораблику и его командиру Александру Ивановичу Казарскому и сейчас стоит в матросском парке черноморской твердыне русского флота Севастополе. А в центральном военно-морском музее в Петербурге висит картина, изображавшая подход «Меркурия» с рваными парусами к маячившей вдали у самого горизонта русской эскадре. Интересно, что рама этой картины изготовлена из киля самого «Меркурия», что даже видно по дыркам в раме, изъеденными морскими древоточцами.

А в Петербурге на Каменоостровском проспекте стоит памятник ещё одному героическому кораблю, эсминцу «Стерегущий», совершившему геройский подвиг в русско-японскую войну.

В марте 1904 года эсминцы «Стерегущий» и «Решительный» производили разведку Квантунского полуострова, где встретились с четырьмя японскими эсминцами. «Решительный», нанеся серьёзные повреждения японским эсминцам, прорвал окружение вражеских кораблей и укрылся под защиту береговых батарей. «Стерегущий» из окруживших его японских кораблей вырваться не смог и смело вступил в бой с превосходящими силами врага. На предложение японцев сдаться русские моряки ответили меткой стрельбой своих орудий. Несмотря на отчаянное положение, команда «Стерегущего», потеряв убитыми всех своих офицеров, не теряла стойкости духа и продолжала сражаться на изувеченном, лишившимся всех огневых точек, корабле. Видя неспособность «Стерегущего» вести огонь, японцы попытались захватить израненный корабль. Моряки «Стерегущего», когда была выведена из строя и машина, гвоздями прибили к мачте изрешеченный Андреевский флаг, спустились в машинное отделение и открыли кингстоны затопления, когда японские матросы уже бегали по палубе, и гордый корабль скрылся в пучине Тихого океана.

В документах, хранящихся в Центральном государственном архиве Военно-Морского флота, удалось установить имена героев, открывших кингстоны и затопивших корабль. Ими были матрос Василий Новиков и машинный квартирмейстер Бухаров. Так и изображены на памятнике эти два героя, в напряжении поворачивающими маховик кингстонов и тонущими в бронзовом потоке забортной воды, врывающейся через открытый иллюминатор. А с тыльной стороны памятника можно прочитать имена всех членов команды эсминца, начиная с его отважного командира лейтенанта А.С. Сергеева и кончая всеми рядовыми матросами.

Быстро летели самые лучшие годы жизни, годы учёбы. Нельзя сказать, что учение мне давалось легко, хотя и троечником я никогда не был. Усидчивостью и трудом давались мне четверки по всем техническим и математическим дисциплинам, таким как высшая математика, теоретическая механика, физика, электротехника, радиотехника, электрорадионавигационные приборы, мореходная астрономия (которую я любил, но которая представляет собой сплошь сферическую тригонометрию и высшую математику) и другим предметам. И уж очень тяжело мне давались предметы марксистско-ленинской направленности, основы марксизма-ленинизма (ОМЛ). В этой науке я чувствовал себя окончательным тупицей. Правда, я здесь был не одинок. К примеру, могу назвать моего приятеля Женю Атрощенко, с которым мы вместе мучались, изучая марксизм-ленинизм. А предмет этот в высшем, да еще в военном, учебном заведении считался одним из главных и курировался всемогущим в то сталинское время политотделом. Например, когда вышел труд Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», надо было при изучении любого предмета (хоть навигации, хоть астрономии) ссылаться на него, что мне и Жене Атрощенко ну никак не удавалось. И вообще, очень многих канонов марксистско-ленинской теории мы с ним никак не могли понять, несмотря на то, что преподаватели по марксизму-ленинизму были сильными и весьма авторитетными учеными. Даже выпускной государственный экзамен по ОМЛ я еле-еле вытянул на тройку. И только спустя много лет я понял, в чём тут дело, почему в этой науке я был тупым. Всё дело в том (разобрался я), что существующая социалистическая действительность никак в моём сознании не соответствовала положениям ОМЛ. Дальнейший ход исторического развития моей Родины подтвердил мою догадку. Подтверждением этому является и сам развал Советского Союза. Часто можно слышать, что три человека, собравшиеся в Беловежской пуще, развалили СССР. А так ли это на самом деле? Я в ответ на такое заявление отвечаю: Смогли бы пятьдесят губернаторов всех пятидесяти штатов Америки, собравшись вместе, развалить США? Нет! Не смогли бы! Ничего бы у них не получилось! А вот СССР, состоящий из пятнадцати республик, развалили всего три человека. В этой связи можно говорить, что три человека, собравшиеся в Беловежской пуще, только несколько ускорили развал Советского Союза, который уже сам вплотную подошел к моменту завершения своего существования. И если бы не соглашения в Беловежской пуще, то СССР очень скоро развалился бы через кровь и потерю человеческих жизней. Народ устал жить в стране лжи и обмана, в стране извечного дефицита всего самого необходимого для жизни. Даже на сессиях Верховного Совета СССР в пику матросу Железняку, разогнавшему Учредительное собрание, звучали слова: “Устал не караул, устал народ!” Развал Советского Союза и национальные распри, продолжавшиеся до 2010 года – это следствие ленинской национальной политики, разделившей народы России. Вспомним, что в дореволюционной Российской империи не было национальных республик. Были губернии. В соединенных штатах Америки национальностей не меньше, чем у нас, но пятьдесят североамериканских штатов организованы не по национальному признаку. И только в единственном в мире государстве, в Советском Союзе до самого его развала в паспортах его граждан указывалась национальность. Указывалась национальность и во всех анкетах при поступлении на любую работу. Зачем? Разве не все национальности равны между собою? Декларировалось одно, а делалось другое. Ни этот ли факт – свидетельство ещё одного преступления большевизма?

Однако вернемся к годам учебы. Я уже отмечал, что преподавательский состав был очень сильным. И нельзя не упомянуть доктора технических наук профессора Умнова, который читал нам лекции по теоретической механики. Этот очень пожилой, если не сказать — старый, ученый еле передвигал ноги, когда шел по коридору, неся объёмистый портфель. Мы, его ученики, даже шутили, говоря, что каждый из нас носил бы его на себе за тройку по теормеху. Но лекции его были насыщены интересным материалом, и читал он доходчиво и эмоционально. Его знания восхищали нас. Достаточно сказать, что когда вышел в свет учебник “Мореходная астрономия” профессора Белоброва, и мы на своих научных обществах нашли и раскритиковали одну ошибку в нём, связанную с определением места корабля по Солнцу при отрыве от берега, Умнов вмешался в защиту Белоброва и математически показал, как надо правильно применять способ, предложенный Белобровым.

Ранее я уже упоминал преподавателя мореходной астрономии капитана 2 ранга Виктора Николаевича Глушенко. Мы очень уважали этого преподавателя за его такт в обращении с нами и за его глубокие знания предмета. И вот однажды, к какому-то празднику (кажется, ко дню его рождения) мы решили сделать ему подарок. Собрали деньги и купили, но подарить не сумели. Как бы мы не упрашивали его принять наш подарок, он наотрез отказался и не принял. Его честь не позволила ему принять подарок от своих учеников. Что же случилось с работниками просвещения на рубеже 20-го и 21-го веков, когда преподаватели школ и ВУЗов даже заказывают то, что они хотели бы получить в “подарок”?

Одним из самых страшных ”преступлений” у нас считалось пользование шпаргалками. За это не только строго наказывали, но даже отчисляли из училища с направлением на службу рядовыми матросами на флот. И со мной случилась беда. Во время весенней сессии на втором курсе я как-то ”погорел” со шпаргалкой при сдаче экзамена всё по тем же основам марксизма-ленинизма. Дело было так. Плохо разбираясь в этой учебной дисциплине, я при подготовке достал мелким шрифтом исписанную шпаргалку и отвечал, держа её в руках, будто я исписал её при подготовке. Закончив ответ, я направился к выходу из аудитории, как преподаватель сказал мне, чтобы я бумажку сдал ему. Я отдал бумажку и сразу вышел. По тому, как мелко и убористо был написан ответ на вопрос, сомнений быть не могло: это шпаргалка. Но… “поезд ушел!” Я уже вышел и убежал. Обошлось! Только на третьем курсе на семинарах по ОМЛ преподаватель (и не тот, который принимал у меня экзамен) откровенно укоризненно смотрел на меня, качая головой. Я же краснел, понимая, в чем дело и прятал глаза.

Но вот какого инцидента, связанного со шпаргалкой, мне довелось быть свидетелем.

Шла весенняя сессия после окончания третьего курса. Идет экзамен по профилирующему предмету, по навигации. Экзамен принимал преподаватель навигации кандидат наук Лаврентьев. В это время в училище работала комиссия министерства во главе с вице-адмиралом Левченко, известным в военно-морских кругах флотоводцем, строгим до деспотичности военачальником, называемым нами “грозой морей и океанов”. На билет отвечал наш товарищ Женя по фамилии Груша. Отвечал плохо, сбивчиво. И вдруг Лаврентьев уличает Женьку Грушу со шпаргалкой, отбирает её, кладет на свой стол, ругает Грушу, за чем неминуемо должно последовать удаление Женьки из аудитории со всеми вытекающими последствиями. Вдруг открывается дверь и в аудиторию входит председатель министерской комиссии вице-адмирал Левченко. У нас, находящихся в аудитории, от страха перехватило дыхание. Что-то сейчас будет?!

Вежливо по-военному поздоровавшись, адмирал спрашивает у Лаврентьева:

— Ну, что тут у вас? Как идет экзамен?

Лаврентьев отвечает:

— Вот, товарищ адмирал, курсант Груша … ничего не знает. Плохой курсант.

— Ну что вы так, — мягко говорит адмирал, — он же молодой. Ну, растерялся мальчик. Поспрашивайте его еще, поспрашивайте.

Лаврентьев пытается доказать адмиралу, что Груша вообще навигации не знает, учиться плохо и так далее, и тому подобное.

Адмирал же очень мягко и вежливо предлагает Лаврентьеву еще поспрашивать Грушу.

Наконец, видя, что адмирала ему не убедить, Лаврентьев, как самый веский аргумент, торжественно берет со стола Женькину шпаргалку, показывает её адмиралу и говорит:

— Вот до чего докатился курсант Груша, до шпаргалки!

Нас обуял ужас, а адмирал вдруг говорит:

— Ну и что? Юноша растерялся. Да и кто в юности не шалил? Вспомните себя. Поспрашивайте, поспрашивайте еще немного. Подумаешь, шпаргалка. Эко дело!

Так-таки и заставил адмирал Лаврентьева поставить Женьке тройку.

Воистину неисповедимы пути начальства.

Вспоминая годы учебы, нельзя не вспомнить блеск и красоту наших танцевальных вечеров в актовом зале. Танцевали под духовой оркестр. Рядом с залом, при выходе из него в голубую гостиную, был буфет, где, сидя за устланным накрахмаленной скатертью столиком, можно было угостить девушку лимонадом с чем-нибудь вкусненьким типа пирожного или печенья.

Здесь же, в этом зале часто проходили концерты и профессиональных коллективов артистов, и концерты нашей самодеятельности. Часто здесь читали свои стихи наши доморощенные поэты, курсанты Анатолий Лукин, Николай Сидоров и другие. Сборник стихов моих однокашников “Я — советский моряк” хранится у меня до сих пор.

Непременным участником всех самодеятельных концертов был наш неутомимый плясун Левон Паруйрович Вартанян (Лёва Вартанян), поступивший учиться, уже отслужив срочную службу матросом-торпедистом на корабле Балтийского флота. Пляски Лёвки Вартаняна приводили в восторг не только наших девушек, но и всех зрителей, сопровождавших его долгими, бурными и восторженными аплодисментами.

Среди профессиональных коллективов здесь выступали и артисты цирка. Вспоминается один эпизод из цирковых выступлений.

На первом курсе мы часто участвовали во всяких организационных мероприятиях по благоустройству и охране помещений. Как-то во время эстрадного концерта я нес службу в пожарном взводе. Мой пост был за кулисами сцены зала, где я должен был наблюдать за противопожарной безопасностью. Здесь я мог наблюдать за артистами труппы “изнутри”. И вот что я увидел.

За кулисы вкатили клетку с небольшим медведем. Медведь был в наморднике и с ошейником с цепью. Дрессировщик был одет в кожаный костюм, напоминавший мне скафандр водолаза. В руках он держал короткий железный прут с крюком на конце. Как только объявили его номер, он с каким-то злым выражением на лице резким движением открыл клетку, зло что-то говоря медведю, грубо острым крюком вцепился ему за ухом, вытаскивая из клетки. Так он и выволок медведя на сцену, крюком волоча за ухом, а другой рукой удерживая за цепь. С появлением на сцене дрессировщика будто подменили. Лицо его стало нежно приветливым. При выходе на сцену он быстро передал крюк своему ассистенту так, что зрители в зале крюка в его руках не видели. Нежно поглаживая медведя, дрессировщик называл его мишенькой, ласково просил перекувыркнуться через голову и выполнять какие-то другие команды. Медведь, то кувыркался, то делал стойку на передних лапах, то вальсировал под звуки гармошки дрессировщика и прочее. И каждый раз дрессировщик совал медведю в рот какое-то лакомство, не переставая при этом улыбаться и нежно трепать зверя по загривку. С окончанием номера, дрессировщик так же нежно подтянул медведя к кулисам, быстро и незаметно для зрителей взял крюк из рук ассистента, какой-то невероятной злобой исказил свое лицо, вцепился крюком медведю за ухом и стал ногами и этим железным крюком заталкивать медведя в клетку. Закрыв клетку, дрессировщик кожаным рукавом “скафандра” утёр свой нос и кулаком погрозил медведю.

Так проходили милые сердцу годы юности, годы надежд и благородных порывов. Неумолимо приближался выпуск, за которым следовала служба на кораблях военно-морского флота.

Собравшись в училище в первых числах сентября 1954 года после стажировки “гардемаринами”, мы ждали приказ министра Обороны о присвоении нам офицерских званий, званий лейтенантов. Министром Обороны в то время был Николай Александрович Булганин. Он в это время был в отпуске и отдыхал где-то на юге. Приказ о присвоении офицерских званий должен быть подписан только самим министром, поэтому к нему за этой подписью летали. Мы в это время примеряли индивидуально сшитую офицерскую форму и маялись ожиданием приказа.

В эти дни проходило и наше распределение по флотам и кораблям. Комиссия по распределению индивидуально беседовала с каждым выпускником. Кто-то получил назначение на Черноморский флот, кто-то на Северный, кто-то на Тихоокеанский. Я получил назначение командиром БЧ-1 (штурманом) на гвардейский базовый тральщик «Гафель» (БТЩ-205), базирующийся в главной базе Балтийского флота Таллинне.

Среди своего класса кораблей, класса базовых тральщиков, «Гафель» был единственным кораблем, во всем советском военно-морском флоте носившим гвардейский флаг. Звания гвардейского он был удостоен 3 апреля 1942 года за участие в обороне Ленинграда и за походы по нашпигованному минами морю к полуострову Ханко. Командовал кораблем в тех героических походах Евгений Фаддеевич Шкребтиенко.

Только в 1941 году 137 дней «Гафель» находился в море, совершив 67 боевых походов, уничтожил 30 мин, провел за тралами 75 боевых кораблей. «Гафель» вместе с другими кораблями принимал участие в эвакуации гарнизона Ханко, под командованием генерала Кабанова закрывавшего вход в Финский залив фашистскому флоту. Это они, защитники полуострова Ханко, находясь в безвыходном положении, на предложение Маннергейма сдаться, ответили ему письмом в духе письма запорожцев турецкому султану. Это письмо, оканчивающееся словами “…долизывай, пока цел, щетинистую ж… фюрера”, и сейчас хранится в Центральном Архиве ВМФ.

До самого конца войны «Гафель» вел опасную и кропотливую работу по проводке боевых кораблей по минным морским полям. Участвовал «Гафель» и в трагическом таллиннском переходе кораблей Балтийского флота из Таллинна в Кронштадт, отражая многочисленные атаки фашистской авиации, торпедных катеров и удары финской береговой артиллерии.

Служа на «Гафеле» после выпуска из училища, я вдруг узнал, что в эти огненные годы командиром БЧ-3 (минно-торпедной боевой части) на корабле был мой командир роты в училище капитан 3 ранга Василий Федорович Родкевич.

Служить на этом корабле мне довелось очень короткое время, так как вскоре он был исключен из списка боевых, и я был переведен на действующий корабль Балтийского флота.

В память об этом героическом корабле в Центральном Военно-Морском музее в Петербурге хранится его тяжелая медная рында (корабельный колокол) с отлитым на ней именем корабля «ГАФЕЛЬ».

И вот приказ подписан. 12 сентября 1954 года на Парадном дворе стоит строй новоиспеченных офицеров Военно-Морского флота СССР. Торжественно вручаются дипломы о высшем образовании и офицерские кортики. Блестя золотом новеньких погон, золотом кортиков и институтскими ромбиками, мимо трибуны, торжественно печатая шаг, проходит строй молодых лейтенантов.

Кончился парад, а с ним и моя юность. Началась проза жизни.

СЛУЖБА

23-й дивизион 94-ой Краснознаменной бригады траления дивизии ОВРа (Охраны Водного Района) дислоцировался в Минной гавани столицы Эстонии Таллинне. Именно здесь, на кораблях этого дивизиона, мне довелось служить после окончания училища в должности корабельного штурмана (командира БЧ-1, по военно-морской организации).Корабли этого дивизиона, базовые тральщики проекта М-40, после войны были переданы по репарации из поверженной Германии Советскому Союзу. Великолепными, надо сказать, были эти корабли. Умели немцы строить. Высокие мореходные качества. При длине 63 метра, ширине 8,5 метра и водоизмещении около 800 тонн они имели осадку 2,56 метра. Дальность их плавания составляла 2500 миль (одна морская миля -1852 м) при автономности 15 суток Экономическая скорость их хода – 14 узлов (узел – единица скорости, равная одной мили в час. 14 узлов -14 миль в час), но могли развивать полный ход до 17 узлов. Их две паровые машины с турбинами отработанного газа вырабатывали общую мощность до 5000 л.с., что позволяло иметь ход даже с контактным тралом не менее 6 узлов при 5-ти бальном волнении моря. И вооружение на этих кораблях было внушительное. Кроме 105 мм орудия, установленного на полубаке, на этих кораблях стояли по два 37 мм скорострельных автомата и по четыре 20 мм автомата. Паровые котлы этих кораблей работали на твёрдом топливе, на угле, поэтому угольные бункера, расположенные в междубортном пространстве, служили хорошей противоторпедной защитой. Тем не менее, за годы войны с 1941 по 1945 годы из 225 построенных кораблей немцы потеряли 85. При попадании торпеды в борт корабля в небо взлетал огромный столб чёрного угля. А после войны, эти корабли, уже в составе советского военно-морского флота, приступили к освобождению морей, омывающих берега Советского Союза, от минной опасности. И работали они на износ вплоть до списания их на металлолом, а несколько кораблей были даже использованы в 1956 году при испытании атомного оружия на полигоне Новая Земля.

Балтийское море и особенно его Финский залив из-за своего географического и геополитического положения больше других из всех морей, на которых бушевала война, были напичканы минами. Доступные для минной постановки глубины и близость к крупным промышленным и политическим центрам (Ленинград и столицы Союзных республик Таллинн и Рига) определяли необходимость ведения большого числа боевых операций именно здесь, на Балтике. Когда же война закончилась, судоходство по Балтийскому морю стало невозможным из-за минной опасности. Энергичное боевое траление различными тралами (контактными, электромагнитными, акустическими) началось сразу же после войны и велось до 1957 года включительно.

На корабли нашего дивизиона была возложена задача траления контактными тралами. Контактный трал подсекал стоящую на якоре мину, подрезал минреп (трос, соединяющий мину с её якорем), мина всплывала и уничтожалась. Мин было так много, что в первый послевоенный год всплывшие мины расстреливались из крупнокалиберных пулемётов. Затем подобная практика была прекращена, так как были случаи, когда мина не уничтожалась, а в образовавшиеся простреленные её полости поступала вода, мина притапливалась и становилась невидимой, а значит ещё опаснее. Их стали уничтожать, подвешивая со шлюпки на гальваноударный колпак подрывной патрон.

Ввиду острой необходимости очистить море от минной опасности боевое траление велось с ранней весны до поздней осени. Трофейных кораблей не жалели, эксплуатировали их на износ, а вместе с кораблями огромная нагрузка ложилась и на их экипажи. Особенно трудно приходилось котельным машинистам, называвшимися в простонародье кочегарами. Матросы срочной службы, физически крепкие парни, чтобы держать в котлах пар на “марке”, изрядно за вахту уставали. Тяжело им доставалось и тогда, когда корабль просто шел своим ходом, ну а уж когда корабль тащил за собой контактный трал, да ещё надо было держать необходимую скорость в строю кораблей дивизиона… Тут, вообще, ребята уставали до невозможности. Среди матросов-кочегаров появились случаи дистрофии, с которой их клали в госпиталь. Офицеры дивизиона поставили перед командованием задачу усиления кочегарам продуктового пайка. И командование пошло навстречу. Котельным машинистам паек был добавлен. Кочегары стали получать в день дополнительно по 200 граммов мяса. А это хорошая мясная котлета, которую кочегар съедал, сменившись с вахты.

Но не только кочегарам было трудно. Особенно в середине лета, когда в Финском заливе стоят белые ночи. В это время года тралением занимались с рассвета до темноты, которой в период белых ночей не было. Ведь по меткому выражению Пушкина в это время “одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса”. На отдых отводилось три, четыре часа в сутки. Мало того, что во время траления штурман корабля должен был всё время тщательно вести навигационную прокладку курса, но когда дивизион возвращался в базу для пополнения углём и тралами, вместо отдыха штурман занимался скрупулезным составлением отчета за проделанную боевую работу. Да и другим офицерам отдыхать было некогда! И не только офицерам. Корабли надо было готовить к выходу в море: пополнить запасы угля, снабжения, трального вооружения, подремонтировать изрядно изношенные механизмы и т.п.

Неоднократно были и такие случаи, когда для пополнения бункеров углём в базу совсем не возвращались. В район траления приходил сухогрузный транспорт ОВСГ (Отдел Вспомогательных Судов и Гаваней), груженный углём, и бункеровка проходила прямо в море, стоя на якоре у какого-нибудь острова, а иногда в тесной гавани острова Гогланд.

Гогланд – самый большой остров в Финском заливе. По-фински он называется Suursaari (Большой остров), а по-шведски Hogland (Высокая земля). Самая высокая его точка находится на высоте 175 метров.

В народе бытует молва, будто именно его Пушкин назвал островом Буяном в «Сказке о царе Салтане». Гогланд стоит по середине Финского залива в 55-ти километрах от Эстонского берега и в 40 от Финского.

Кроме того, что на этом острове Александр Степанович Попов в 1899 году впервые в мире продемонстрировал практическое применение радио при снятия с мели броненосца “Гненерал-адмирал Апраксин” и при спасении ледоколом “Ермак” рыбаков с оторвавшейся и дрейфующей в море льдны, о чём уже сказано выше, этот остров известен ещё и тем, что вблизи его западной оконечности в 1788 году произошло крупное морское сражение русского флота с шведским флотом. Русским флотом командовал адмирал Самуил Карлович Грейг, шотландец по происхождению, служивший в русском флоте. Это тот самый Грейг, который ы 1775 году доставил в Кронштадт захваченную Алексеем Орловым княжну Тараканову. Под его началом участвовал в Гогландском сражении адмирал Спиридов Алексей Григорьевич, сын героя Чесмы адмирала Спиридова Григория Андреевича.

Шведский флот ещё до объявления войны (1788 – 1790гг) вошел в Финский залив с целью блокировать в Кронштадте русский флот и атаковать Петербург, но был встречен эскадрой Грейга у Гогланда. Бой продолжался более четырех часов. Стоял почти полный штиль, из-за чего пороховой дым мешал вести пристрельную стрельбу. Приходилось даже спускать на воду шлюпки и с них корректировать огонь корабельной артиллерии и даже шлюпками разворачивать корабли (из-за отсутствия ветра).

Шведские корабли, не выдержав огонь русской эскадры, вышли из боя и укрылись в Свеаборге, где и были блокированы русским флотом. Сам же Самуил Карлович Грейг осенью 1788 года заболел и на корабле «Ростислав» был отправлен из-под Свеаборга в Ревель (Таллинн), где и умер. Похоронен адмирал С.К. Грейг в Лютеранском соборе Ревеля (Таллинна)

Именно с островом Гогланд у меня связаны и тяжелые воспоминания о гибели моего однокашника ещё по Нахимовскому училищу Германа Годзевича. Об этом я уже писал в главе ЛНВМУ. Герман Годзевич стал вторым погибшим моим однокашником. Первым был Виктор Цургаев. Он был штурманом самолета-бомбардировщика авиации Северного флота.

При нашем выпуске строго по желанию 15 человек штурманского факультета были направлены служить в авиацию ВМФ. Перед выпуском к нам в училище приезжали старшие авиационные офицеры и предлагали службу в авиации, обещая хороший карьерный рост, что в дальнейшем и подтвердилось. 15 выпускников, изъявивших желание служить штурманами в авиации, вместо стажировки “гардемаринами” на кораблях, стажировались при авиационном училище в городе Николаев. После стажировки мы были направлены служить на корабли, а они в авиационные части флотов. Виктор Цургаев попал в авиацию Северного флота. Служил хорошо. Не прошло и года после нашего выпуска, а я уже читал о нём в газете “Советский флот”, как об одном из лучших штурманов авиации Северного флота. И вот случилось несчастье. Самолет Виктора совершал учебный полёт над Баренцевым морем, производя учебное бомбометание. Его манёвры снимались на киноплёнку с другого самолёта. По ошибке оператор вместо киноаппарата нажал гашетку пулемёта. Самолет Виктора рухнул в Баренцево море, ставшее могилой моего товарища.

В числе 15 человек, пожелавших уйти в авиацию, был Анатолий Лукин, все годы учебы писавший неплохие стихи и печатавший их в сборнике училищного литературного кружка «Я – советский моряк». Вот одно из них;

В БАЗЕ

Утихли на подлодке дизеля,

Швартовы поданы, обтянуты втугую.

И, кажется, колеблется земля,

Как палуба, в погоду штормовую

В столовой Шура улыбнулась нам,

Задорная, весёлая, живая.

Кок из окошка пробасил :”Селям!”

Горячий борщ в тарелки разливая.

И хоть за сотни миль от базы мать,

Мы словно дома вечером за чаем

Как хорошо в холодном море знать,

Что в базе ждут, волнуются, встречают!

С Анатолием Лукиным меня свела судьба в Эстонии, в Пярну. Это он написал песню о Пярну, которая исполнялась в ресторане Раннахоне. Об этом я написал в рассказе “Вилли на отдыхе”.

Но пришел 1961 год, и волюнтаризм Хрущёва отразился на судьбах многих моряков. Корабли стали резать, флот сокращать, а вместе с кораблями в хрущёвские жернова попала и флотская авиация. Анатолий был демобилизован и с семьёй переехал в город Псков, где жили его родители. Но. судьба его не сломила, и он не бросил писать стихи. Вот стихотворение, написанное им вскоре после демобилизации.

Нас оставалось мало на флотах.

Всё больше на гражданке деньги робим,

Хоть кое-кто и здесь уже в чинах,

Вниманья требуют к своей особе.

Погоны снять решила нам страна

И мирный труд нам щедро обещала.

Под тридцать лет всё снова начинать

Мы без восторга шли на берег с палуб.

Сводили в семьях с трудностью концы,

Так и не знав домашнего уюта.

Потом, как желторотые птенцы,

Толкались в коридорах институтов.

А ведь Петра законов знали свод,

Традиции гардемаринов гордых.

Не верю тем, кто на ухо поёт,

Что всем нам просто наплевали в морду.

Рубили лес – летели щепки вдрызг

Во имя цели: мира и покоя.

Нам до сих пор шевелит сердце бриз,

И помнят губы горький вкус прибоя.

Обидно лучшим прошлое считать,

Романтику отдавши, как игрушку.

И снова надо смыслом наполнять

Пустую алюминиевую кружку!

Будучи уже семейным человеком и имея ребенка, Толя поступил в институт, окончил его и стал занимать ведущие инженерные должности. Работал начальником цеха, главным инженером и директором завода. Он является основателем, организатором, строителем и первым директором завода тяжелого электросварочного оборудования (ТЭСО). Он так описал в своих стихах строительство этого завода:

Когда года полезные итожишь,

Пусть трижды тебя гордость разбеоёт.

Хоть раз за жизнь почувствовать, что можешь

Своим хребтом ты возвести завод.

Теряли на заначках и зарплате,

Среди окраин вязло колесо.

Кадровику шумели; принимайте

На ваш завод с названьем ТЭСО.

ТЭСО! Не расшифруешь без пол-старки!

Но знали мы, что это тот завод,

Где есть в названье звук электросварки,

И что его страна родная ждёт.

А кто-то ведь потом придёт и скажет,

Что он бы сделал лучше и не так

Но всё-таки, наверно, он промажет.

Завод построить – это не пустяк.

Пускай потом играют трубы марши,

И заведут историю потом.

А мы сегодня так поём, как пашем,

И пашем так сегодня, как поём

Являясь автором целого ряда изобретений и научных статей, А.В. Лукин в 1988 году стал лауреатом Ленинской премии, самой престижной премии в СССР.

Анатолий Викторович Лукин ушел из жизни как солдат, на своем посту, полон творческих планов и задумок. Смерть в образе инфаркта застала Анатолия в его рабочем кабинете на 57-ом году жизни.

Кроме боевого траления, корабли нашего дивизиона проводили и обычное противоминное наблюдение. Поскольку это были недалёкие послевоенные годы, то нередко в море встречались и просто плавающие контактные мины, сорванные штормами с якорей. При поступлении оповещения от какого-нибудь судна об обнаруженой плавающей мины, мы получали приказ немедленно выйти в море, найти её в указанном районе и уничтожить. Так и случилось в этот раз. Я проложил курс в точку с указанными координатами, и корабль полным ходом устремился на выполнение боевого задания. При подходе к району обнаружения мины, настало время обеда, и офицеры, свободные от вахт, собрались в кают-компании. Только наполнили из фарфоровой супницы свои тарелки, как по кораблю прозвучал сигнал боевой тревоги. Все бросились по своим местам, расписанным по боевой тревоге. Я и командир корабля бегом поднялись в рубку и тут же увидели плавающую мину. “Рогатая смерть” спокойно покачивалась на волнах. Вахтенный офицер вовремя застопорил ход и “сыграл” боевую тревогу.

Спустили шлюпку, в которую сели гребцами шесть матросов из минно-торпедной боевой части корабля (БЧ-3), командир этой боевой части, и шлюпка направилась к мине. Корабль, тем временем, отошел подальше от неё, чтобы не получить повреждений при взрыве. Осторожно подойдя кормой шлюпки к плавающей и покачивающейся на волне мине, минёр подвесил на гальваноударный колпак мины подрывной патрон, поджег огнепроводный шнур (Бикфордов шнур, как он назывался до начала борьбы с космополитизмом), и шлюпка отошла от мины на такое расстояние, чтобы осколки пролетали над ней, и все залегли на днище шлюпки. Через несколько минут прогремел взрыв, и одной “рогатой смерти ” на Балтике стало меньше.

Но так было не всегда. Были случаи, когда экипаж гражданского судна, увидев покачивающийся на волне округлый предмет и боясь подойти к нему ближе, чтобы лучше рассмотреть, (что, в общем-то, правильно), сообщал об обнаружении мины. Мы получали соответствующий приказ, срочно выходили в море и вели её поиск. Однако вместо мины обнаруживали плавающую железную бочку. А однажды обнаружили даже деревянную бочку. Бочка уничтожалась из пулемета – и дело с концом.

А были и такие случаи, что искали плавающую мину несколько суток. Даже если кончалось топливо, корабль не имел права возвратиться в базу, не выполнив боевого задания. Вплоть до того, что уголь нам привезут, но мы обязаны были продолжать поиск. И продолжали. Искали, находили и уничтожали мину. И только один раз, затратив на поиск целую неделю, нашли-таки…бочку. Во всех остальных случаях это были мины.

Противоминное наблюдение особенно усилилось, когда в 1955 году в проливе Моонзундского архипелага подорвалось рыбоморозильное судно (РМС) “Пенжино”. Это судно подорвалось не на контактной мине, а на магнитной, т.е. донной. Тем не менее, судно подорвалось, что вызвало огромную обеспокоенность, и противоминное наблюдение усилилось, вся тяжесть которого легла на противоминные корабли, тральщики нашего дивизиона

А в 1955 году в Ленинград с визитом дружбы приходил английский авианосец “Трайамф” Перед его приходом противоминное наблюдение проводилось с особенной тщательностью. Корабли всего дивизиона несколько суток бороздили Балтику с целью предотвращения “как бы чего не вышло”. То же самое было и после ухода авианосца. Тщательно проверялась вся акватория моря, по которой проходил путь гостя. Задеяны в этой операции были и другие дивизионы противоминных кораблей.

Кроме боевого траления и мероприятий по противоминному наблюдению, корабли нашего дивизиона несли службу в боевом ядре. Дежурство в боевом ядре заключалось в том, что корабль в одиночном плавании занимался охраной территориальных вод Советского Союза, не допуская проникновения в них неопознанных кораблей и самолетов иностранных держав. Галсируя где-то у входа в Финский залив из Балтийского моря, ведя наблюдение за обстановкой в районе галсирования, одновременно корабль занимался боевой подготовкой. Проводились артиллерийские и зенитные стрельбы, глубинное бомбометание. (уничтожение подводных лодок) и прочие элементы боевой учёбы.

Живой интерес у всего экипажа корабля вызывало глубинное бомбометание. После взрыва глубинной бомбы над морем возникал довольно крупный водяной холм, после оседания которого на поверхность моря всплывало много оглушенной рыбы. С корабля спускалась шлюпка и в неё собиралась рыба. В основном это была рыба тресковых пород, но иногда попадали и крупные лососи. Весь экипаж бывал в восторге от обедов из свежей рыбы.

В одном из одиночных плаваний привелось мне побывать и на острове Осмуссаар. Этот остров находится не далеко от выхода из Финского залива в расстоянии около 7 миль от берега Эстонии и порядка 32 миль от финского полуострова Ханко. Осмуссаар – это его эстонское название. Исконное же его шведское название – Оденсхольм (Оdensholm), что в переводе на русский означает Могила Одина, потому что по легенде на нём похоронен высший скандинавский бог Один. На острове, действительно, есть могила какого-то неизвестного отшельника.

До 1940 года на нем жили шведы, но они покинули остров, как только Эстония вошла в состав Советского Союза, и на острове дислоцировалась пограничная часть Красной Армии.

В 1914 году вблизи острова сел на мель германский крейсер “Magdeburg”, преследуемый русскими крейсерами “Паллада” и “Богатырь”.Не имея возможности сжечь кодовую сигнальную книгу в топках, затопленных забортной водой, немцы выбросили её эа борт и утопили. В то время кодовые сигнальные книги специально для этой цели содержались в тяжелых свинцовых переплетах. (Я видел такую книгу на линкоре “Октябрьская революция”, когда проходил на нём практику во время учёбы). Русские водолазы подняли книгу, и русское военно-морское командование получило возможность дешифровывать германские радиограммы Раскрытие военно-морского шифра Германии оказало значительное влияние не только на боевые действия на море, но и на весь ход войны в целом. Русским командованием шифры были переданы союзникам, благодаря чему английский флот в декабре 1914 года уничтожил германскую эскадру адмирала фон Шпее в районе Фолклендских островов.

Сам крейсер “Magdeburg” несколько десятков лет разоруженный стоял на том самом месте, где и сел на мель. По нему вели учебные артиллерийские стрельбы корабли, самолеты вели учебные бомбометания, а гидрографы нанесли его на навигационные карты, и я в 50-х – 60-х годах прошлого столетия многократно брал на него пеленги для определения места судна в море.

А приблизительно в 30 милях к северу от Осмуссаара находится финский полуостров Ханко, в 1940 году арендованный Советским Союзом для создания там военно-морской базы с целью защиты подступов к Ленинграду со стороны Балтийского моря. Оборонительная позиция Осмуссаар – Ханко сыграла огромную роль в начальный период Отечественной войны в деле защиты Ленинграда. Гарнизоном полуострова Ханко командовал в этот период генерал береговой обороны С.И. Кабанов. Несокрушимой крепостью Балтики встал гарнизон Ханко на пути фашистских орд и фашистского флота. На предложение Маннергейма, союзника Гитлера в первый период войны, сдаться, защитники Ханко ответили ему письмом с нецензурной бранью в духе письма запорожцев турецкому султану, заканчивающегося словами: “Долизывай пока цел щенистую ж… фюрера” Подлинник этого письма храниться в центральном архиве ВМФ. Еще когда я учился в высшем военно-морском училище, преподаватель зачитывал его нам на лекции по военно-морскому искусству.

Полуостров Ханко или Гангут, как он по-русски назывался в петровское время, знаменит ещё и тем, что вблизи него в 1714 году русский галерный флот, которым командовал сам Петр 1-ый, одержал первую в истории русского флота крупную победу в морском сражении. В этом сражении, известном как Гангутский бой, русский флот наголову разбил шведскую эскадру адмирала Эреншельда, захватив все 10 кораблей шведов. В честь этой славной победы линкор “Октябрьская революция”, построенный по проекту академика А.Н. Крылова, до 1925 года носил гордое имя “Гангут”.

По перемирию 1944 года, подтвержденному мирным договором 1947 года финский полуостров Порккала-Удд и прилегающие к нему акватории были переданы в пользование и управление СССР сроком на 50 лет на правах аренды с целью создания там военно-морской базы. Порккала-Удд находится не далеко от Хельсинки на меридиане Таллинна, в то время главной базы 8-го Балтийского флота Таким образом, позиция Таллинн – Порккала-Удд в самом узком месте Финского залива, по существу, имела такое же стратегическое значение, как и позиция Осмуссаар – Ханко. Но в 1955 году в годы правления Н.С.Хрущёва Советский Союз досрочно отказался от аренды Порккала-Удда. Началась эпопея его эвакуации.

А эвакуировать было чего. Дело в том, что за 10 послевоенных лет на арендованной территории было много построено укреплений, зданий и накоплено много материальных ценностей, включая боевую технику и предметы бытовых нужд. В большом гарнизоне проживали семьи военнослужащих офицеров и сверхсрочников. Работали школы, медицинские и торговые учреждения, а значит было и гражданское население. И всех надо было обеспечить не только питанием и одеждой, но и всем необходимым для нормальной жизнедеятельности. И вот настало время, когда из Порккала-Удда надо было вывезти боевую и бытовую технику, боезапас, склады, строительные материалы и людей. И вывести всё это можно было только морем. Железная дорога, соединяющая Ленинград с Хельсинки и Порккала-Уддом, конечно, была, и по ней люди ездили на “большую землю” через территорию Финляндии. Все время следования поезда по территории Финляндии, пассажирские советские прицепные вагоны были с обеих сторон закрыты, а в обоих тамбурах стояли финские и советские пограничники. Но железная дорога не могла обеспечить вывоз такого огромного количества инвентаря, накопившегося за 10 лет. Вывозили всё на морских грузовых судах, и кораблями военно-морского флота. Дивизион наших БТЩ (базовых тральщиков) был привлечён к этой операции в первую очередь. Занимались мы этим с июля 1955 года до ледостава. У нас, как на любом военном корабле, не было грузовых трюмов, поэтому мы буксировали загруженные несамоходные лихтеры и баржи.

Район плавания в финских шхерах довольно сложный, фарватер извилистый, изобилующий подводными камнями, что для меня, как для штурмана, создавало определённые трудности. Однако мы так часто совершали эти грузовые рейсы, что мне врезались в память все фарватеры с особенностями каждого, и я запомнил их наизусть.

Прибуксировав лихтер в Таллинн, мы ставили его под разгрузку к причалу Купеческой гавани, брали на буксир порожний лихтер и вели его в Порккала-Удд

На причале Купеческой гавани скопилось много разного груза, включая танки и даже артиллерийские снаряды. Организация их хранения была из ряда вон плохая. Помню даже такой безобразный случай. Снаряды 152 мм калибра лежали штабелями на причале, и около них даже не было пожарной машины. Охранялись одним солдатом. Я видел, как приехал какой-то генерал, громко распекал сопровождавших его лиц, и только тогда приехала пожарная машина. Но что могла сделать одна пожарная машина с таким огромным количеством снарядов? Случись что — и город взлетел бы на воздух!

А ещё я был свидетелем такого эпизода. На причал подошли несколько армейских офицеров возвращающихся откуда-то в Порккала-Удд. Увидев на причале танки, воскликнули: “Смотрите! Это же наши танки, нашего полка!” Они даже не знали, что аренда Порккала-Удда прекращена, и идёт эвакуация техники и людей. Надо было видеть озабоченность этих офицеров! У них ведь там остались семьи, и они никак не могли добиться каких-либо сведений о своих семьях.

Трудно, конечно, представить, что при такой неорганизованности начиналась звакуация Порккала-Удда, но было именно так. Я сам это видел.

Однако я не зря употребил выражение “начиналась эвакуация”, потому что такая неорганизованность наблюдалась только в июле. В дальнейшем, где-то с августа, всё пришло “в норму” и такой безалаберщины больше не наблюдалось. А эвакуация морем шла до ледостава, т.е. до декабря.

Но вывезти всё с арендованной территории не удалось. Много материальных ценностей осталось финнам, кроме, конечно, боезапасов и боевой техники. Финнам остались жилые и служебные постройки, деревянные и каменные пятиэтажные дома, запасы топлива, как жидкого, так и твёрдого (каменного угля), большие дровяные склады, школы, различное оборудование (медицинское, торговое и т.п.), мастерские по ремонту всевозможной техники и прочее, и прочее. В оставленных квартирах семей военнослужащих можно было видеть брошенную добротную мебель.

Как-то довелось мне участвовать в обеспечении водолазных работ в заливе Хара-лахт в 60 км к востоку от Таллинна. В этот залив впадает река Валгейыги, в устье которой стоит поселок Локса. Ещё в 19 веке в этом поселке был основан кирпичный завод по изготовлению кирпичей из местной глины. Локсаский кирпич оказался так хорош, что большими партиями стал вывозиться на строительство зданий в Ригу, Кронштадт, Хельсинки и другие города, для чего в заливе был построен порт.

4 августа 1941 года в этом заливе в бою с фашистскими захватчиками геройски погиб эскадренный миноносец «Карл Маркс».

В заливе Хара-лахт глубины достигают 60 и более метров. В 50-е годы прошлого века здесь началось строительство полигона для измерения физических полей морских судов, в связи с чем по дну залива прокладывалось множество кабелей. На обеспечение этих работ и был послан наш корабль.

Водолазы, здоровые парни с могучей богатырской грудью, поднявшись на поверхность, быстро двумя людьми освобождались от водолазного скафандра. Во время раздевания, водолаз тяжело дышал и, ругаясь, торопил освобождавших его от скафандра людей. Освободившись от скафандра, водолаз немедленно помещался в барическую камеру и лежал в ней несколько часов по мере того, как давление в камере стравливалось до нормального. В камере было окошко (иллюминатор), через которое за ним можно было наблюдать. В камере была койка, маленький столик, и шлюзовая камера, через которую ему подавали пищу. Находясь в барической камере, человек мог лежать, читать книги или писать.

Один довольно смешной случай произошел у нас во время пребывания в заливе Хара-лахт. В поселке Локса вблизи причала бала пивнушка, которая на местном жаргоне называлась «Сингапур». Матросы нашего корабля как-то увидели, что один наш матрос-первогодок в письме домой написал: “Стоим у Сингапура” Вот было смеха на корабле!

С этим салажонком связан ещё один комичный эпизод. Он был деревенским парнишкой из Белоруссии, никогда не видевшим моря. Фамилия его была Койдо. И вот, когда мы как-то вышли в море, он зачем-то оказавшись в штурманской рубке и впервые в жизни увидев безбрежное море, обратился ко мне на своем деревенском диалекте:

— Товарищ старший ляйтянант, а глубко-ль здеся?

Я ответил:

— Глубоко, Койдо. Глубоко.

— А сколь? – продолжал он спрашивать меня.

Я посмотрел на карту и ответил.

— Ба!– удивлённо воскликнул он.- Вся наша колокольня утопнет!

Но далее надо оговориться, что по прошествии года полтора службы Койдо оморячился и стал хорошим и, даже, можно сказать, образцовым матросом. Его деревенский говор нисколько не мешал ему завоевать добрый авторитет и у матросов, и у командования корабля. Надсмехаться над ним перестали.

Есть ещё один момент, упустить который, воспоминая военную службу, недозволительно. Это оплата времени боевого траления. С момента постановки трала первые восемь часов всему экипажу корабля шла дополнительная оплата в размере 20% суточного денежного содержания, и каждый последующий час 5%. Таким образом, если бы корабли занимались тралением круглые сутки, то экипажи получали бы 100% дополнительной оплаты за свой боевой труд. Эти деньги вполушутку и вполусерьёэ мы называли “гробовыми”. Но в тёмное время суток контактным тралением заниматься нельзя, к тому, же люди нуждались в каком-то отдыхе, поэтому на ночь корабли выбирали тралы и становились на якоря, ожидая сигнал съёмки с якоря с флагманского корабля. Как только такой сигнал поступал, корабли снимались с якорей, выстраивались в боевой порядок и ставили тралы. Боевое траление начиналось. С этого момента шла дополнительная оплата. С флагманского корабля поступал условный сигнал, по которому боевое траление, якобы, начиналось на два-три часа раньше фактического времени. Таким сигналом обычно был: «ТЕЛЕГРАФНЫЙ во столько-то часов». («ТЕЛЕГРАФНЫЙ» по военно-морскому своду сигналов означал «МИНА В ТРАЛЕ»). Понятно, что делалось это с целью большего получения “гробовых”. Но эти два-три лишних часа надо как-то отразить в вахтенном журнале, поэтому офицеры, несущие вахту только на якоре, занимались фальсификацией записей в вахтенном журнале. К таким офицерам относились замполиты. Весь день во время боевого траления замполит отдыхал в своей каюте, читал журнальчики, в лучшем случае готовясь к политзанятиям, а то и просто спал.

И ни единого раза, ни один замполит дивизиона не обмолвился, что это, в сущности, обман государства.

Всё в нашем подлунном мире кончается. Кончилась и моя служба на кораблях военно-морского флота. И виной этому волюнтаризм Хрущёва, считавшего, что боевые корабли нужны только для дипломатических визитов. Огромное число офицеров военно-морского флота ушли в запас. Тем, кто хотел посвятить свою жизнь военному флоту, окончившим нахимовские и высшие военно-морские учебные заведения, по меткому выражению моего однокашника поэта Анатолия Лукина, “…всем нам просто наплевали в морду” (эти слова я взял из стихотворения А.Лукина, написанного им после демобилизации).

Ушел в запас золотой фонд офицерства флота. И началось… Молодые люди, не желающие быть военными, окончившие сугубо гражданские институты, стали на два-три года призываться на военную службу. Разве можно такое положение считать решением кадрового вопроса? Это ещё раз подтверждает, что никогда для большевистского правительства люди не были целью, они всегда были для него только средством.

__________________________________

Лев Авилкин

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5


1 комментарий

  1. Олег Горлов

    Уважаемый Лев Николаевич!
    Прочитал Ваш замечательный труд.
    Название Вашего введения «Кому всё это нужно» сразу мне напомнило высказывание нашей любимой учительницы русского языка и литературы в Питонии — Наталии Владимировны Дубровиной (Дмитриевой), которая пришла в училище уже после Вашего выпуска — в 1951 году. Когда я на протяжении ряда лет уговаривал Н.В. начать писать воспоминания о работе в ЛНВМУ, о преподавателях, офицерах, нахимовцах и т.д. Она также мне ответствовала — «Кому это нужно»?
    Радостно, что первый черновик её воспоминаний уже готов.
    Конечно, это нужно всем нам, это наша с Вами история, моменты которой мы стараемся вспомнить, описать и донести до всех.
    Сейчас мы начали подготовку книги к 75-летию ЛНВМУ (2019 г.) В 2013 году мы помогли подготовить к изданию и издали к 70-летию Тбилисского НВМУ — Страницы истории ТНВМУ. Судьбы нахимовцев ТНВМУ. в 2015 году готовим к изданию такую же книгу о РНВМУ.
    Мы — это авторский коллектив блога «Вскормленные с копья» на сайте флот.ком — flot.com/blog/historyofNVMU/
    Можно, конечно, много писать, но хотелось бы пообщаться вживую — по тлф, скайпу или при встрече.
    Мои тлф: +7-911-7833500; 812-2327423
    скайп — commander432
    e-mail: commander432@mail.ru
    С уважением,
    Олег Горлов (ЛНВМУ-1970), капитан 1 ранга в отставке

НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в РОСКОМНАДЗОР
Рег. № Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Рег. № ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика