В данном сообщении выделяются несколько взаимосвязанных тем.

Древнерусское предхристианство. Историк и этнограф начала ХХ столетия Евгений Аничков отмечал в недрах русского православия «какое-то соглашение старого с новым, какой-то перенос древних верований в новые формы, то есть, известного рода религиозное творчество»^[1]. Он и его многочисленные последователи минувшего столетия, видели в этом явлении стихийное смешение обеих религий, которое привело к народному «двоеверию». Между тем «соглашение старого с новым» началось уже с первых веков новой эры, в эпоху начального знакомства восточных славян с христианством. Множество данных свидетельствует вовсе не о «двоеверии», а о глубоком и органичном соединении старых, дохристианских и новых, христианских элементов в недрах русской культуры.

По мнению крупнейшего исследователя славянской архаики Владимира Топорова, бывший «язычник» выбирал «те идеи, представления, образы новой веры, которые были так или иначе близки, соотносимы с его старой верой, верой его отцов, <…> хотя бы отчасти напоминали ее»^[2]. На протяжении нескольких столетий на обширных землях от среднего Днепра до области проживания новгородских словен происходило неустанное движение религиозной мысли, менялись древние верования и обряды, возникали новые священные символы, совокупность которых можно было бы назвать древнерусским предхристианством^[3].

Важнейший этап формирования предхристианства пришелся на VIII-IX веках, когда Византию сотрясала иконоборческая ересь. Ее влияние, как и вероятное воздействие на восточных славян монотеизма хазар-иудаистов, укрепило существовавший в древнерусском язычестве запрет на изображение божества. Пластические символы были сведены к священным знакам. Этот процесс, сравнимый с церковным «оглашением» (катехизацией или подготовкой к крещению), продолжался несколько веков до официального принятия христианства князем Владимиром в Херсонесе в 987 году и, в какой-то мере, длился еще несколько веков после этого события.

О древнерусской культуре. Ее существование является самоочевидным, но до сих пор наполовину остается в тени. За минувшее столетие археологией, лингвистикой, этнографией, религиоведением был накоплен значительный материал, позволивший осознать неоспоримую культурную значимость восточнославянской архаики, ее влияния на архитектуру, иконопись, народное искусство последующих столетий. Принятие Древней Русью православия обозначило ее вхождение в период христианского Средневековья. Методологически неверно именовать культуру этого времени «древнерусской», что ведет к размыванию феномена русской средневековой культуры. Идеологизированная в советское время дихотомия «старое (древнее)» — «новое» мешает выявить предхристианскую специфику реальной культурной древности, вбирающей в себя практически все первое тысячелетие н.э.

Именно влияние древнерусского предхристианства объясняет столь стремительное усвоение православия на Руси. Из церковнославянского и древнерусского языков в русское православие вошли десятки ключевых слов и понятий, тесно связанных с предхристианством: Бог, Господь, Спаситель, пророк, предтеча, творение, воскресение, искупление, рай, преисподняя, храм, престол, жертва, плащаница, образа, хоругвь (прасл.), настоятель, духовник, чтец, возглас, молитва, треба, служба, кадило, риза, облачение, чаша, оглашение, крещение, исповедь, причастие, венчание, соборование, угодник, мощи, грешник, покаяние, говение, суд, а также все слова с корнем *свет-/*свят- и многие иные. Из греческого (отчасти из латинского и немецкого) в церковный обиход были введены лишь некоторые заимствования, в основном, касающиеся внутрихрамового устройства, богослужения, православной иерархии и церковного учения: алтарь, апсида, солея, клирос, икона; литургия, евхаристия, стихира, хор, канон; апостол, патриарх, митрополит, епархия, (архи)епископ, (прото)поп, (прото)дьякон, пономарь, орарь, монастырь, монах, игумен, скит, инок; церковь, крест, ангел, ад, геенна… У названий важнейших церковных книг (Библия, Евангелие и др.) имелись аналоги: Писание, Ветхий и Новый Завет, Благовестие, Откровение, молитвенник, требник. В языке Древней Руси существовали слова, необходимые для усвоения основ византийской образованности и культуры: учитель, учение, чтение, письмо, писарь, строка, страница, буква и книга (древние заимствования из готского), зодчество, творчество, искусство и др.

Предхристианские образы в русском зодчестве. Существование и мощное воздействие предхристианской религиозной культуры на средневековую доказывают наиболее яркие и самобытные черты русского храмового зодчества, иконописи, церковных обрядов и празднеств. Иконный образ, ограниченный краями доски, значительно хуже, нежели священный знак, сочетался с раскрытым в беспредельность пространством языческого святилища. Унаследованное от прошлой эпохи эстетическое «иконоборчество» представляло несомненную сложность в восприятии иконописи. Первые русские иконы возникли лишь во второй половине XI века, зачительно позднее появления религиозных текстов, самый ранний из которых — «Новгородская Псалтырь» — относится к рубежу X-XI веков.

Яркие особенности «русской веры» признали и византийцы, опытные миссионеры. Крестные ходы совершались посолонь, в отличие от греческого движения против солнца, в церковном обиходе была сохранена дохристианская обрядовая терминология, а вхрамовом искусстве — цветовая символика, столпообразная конструкция и сакральная символика шатра.

Крупнейший исследователь русского деревянного зодчества М.В.Красовский с полным основанием замечал: «если греки /…/ были нашими первыми учителями постройки каменных храмов, то в деле сооружения деревянных церквей они ничем не могли нам помочь…»^[4]. Вполне естественно предположить вслед на ним, что на Руси «…у порога эпохи распространения христианства деревянные церкви имели те же основные типы, что и в веках XV и XVI, для которых они служили образцом»^[5], поскольку «наши плотники, следуя за желанием народа, строго придерживались в своих постройках существовавших тогда образцов — древних храмов и строили «по старине»»^[6].

Деревянные шатровые церкви строили на Руси уже в раннем Средневековье^[7]. П.Н.Максимов и Н.Н.Воронин приводят примеры их изображений на иконе «Введение Богородицы в храм» (нач. XIV в.) из села Кривое на Северной Двине (ГРМ) и на полях псковского рукописного «Устава»^[8]. Основываясь на текстологическом и иконографическом анализе средневековых документов, они поясняют, что под упоминаемыми в летописях «стоянами», следует понимать деревянные шатровые столпообразные церкви^[9]. По их мнению, шатровыми были несохранившиеся деревянные храмы в Вышгороде (1020–1026 годы)^[10], Устюге (конец XIII века)^[11], на Ледском погосте (1456 год)^[12]; М.А.Ильин и П.Н.Максимов допускают, что шатровой являлась церковь в Вологде (конец XV века)^[13]. Самым древним из достоверно известных науке деревянных шатровых храмов считается церковь в селе Уна Архангельской области (1501, не сохр.), обследование которой в 1880-х годах провел В.В.Суслов^[14].

Дохристианская символика цвета. Наиболее полно в русское церковное искусство вошла традиционная славянская символика цвета. Священный белый цвет — воплощение небесного света и красный цвет «живого огня» были основными в народной одежде, в вышивках червленой нитью по беленому холсту. Бело-красные цвета кирпичных стен и сияние куполов еще более подчеркивали огненную природу «дома Божия». Первые каменные храмы, вероятно, белили внутри и снаружи, подобно глиняным мазанкам (росписи XI века соборов Киева, Новгорода, Полоцка следует считать исключением). При этом белый цвет наружных стен зрительно отделял «Дом Божий» от земли и словно приподнимал к небу. Важное значение придавалось совершенно не характерному для Византии золочению куполов, а также крестов и предметов культа. Созерцание сияющих куполов, тонущих в «пламени» каменного узорочья, рождало сердечное веселие. Душевный «огонь» встречался с духовным «светом», вера – с божественной благодатью.

Многоглавие. Неизвестное в Византии многоглавие соборов Святой Софии в Киеве, Новгороде, Полоцке было и воплощало важнейшую для Руси религиозную идею. Среди куполов-глав неизменно возвышался один, а остальные иерархически объединялись с ним по принципу восхождения к первообразу. Церковные своды называли «небом», как и верхнюю часть русской печи — древнего домашнего жертвенника.

Дуга. Важнейшее символическое значение имели входы в храм, и потому на Руси в отличие от Византии горизонтальные балки дверных проемов почти повсеместно заменяли дугообразными. Дужки небольших карнизов над дверьми и окнами по традиции воспринимались как священные пологи-покровцы. Портал с одной или несколькими арками, опиравшимися на тесно сдвинутые полуколонки, символизировал «радугу» (диал. райдуга) символически означал врата в рай. Древнеславянское дуга имело значение «небо», родственное литовскому dangùs и прусскому dangus с тем же значением. Словами «дугатый», «дугнатый» в Средневековье называли нечто разноцветно-радужное, пестрое. Именно такими и являлись до конца ХVII века церковные входы, раскрашенные и покрытые «многохитрой» резьбой. Округлые утолщения — дыньки на полуколонках по обеим сторонам изображали «солнца», будто плывущие по небесной дуге. Нередко их разделяли витые опоясывающие обереги, в память о соломенных или травяных жгутах, какими в древности обвязывали вереи ворот и столбы домовых строений для защиты от злых сил.

Непременно дугообразными стремились сделать проёмы главного входа и алтарных дверей. Такими же представали семи- и девятислойные «небеса» в русских иконах и книжных миниатюрах последующих столетий. «Небесные покровы», воздвигнутые Творцом над землёй и её обитателями, казались сводами вселенского храма. Утверждённый Русской церковью в XII веке и неизвестный Византии праздник Покрова Богородицы имел несомненные древнерусские истоки. На посвящённых ему старинных иконах пояс Богородицы чаще всего изображался виде дуги красного или белого цвета^[15].

Купола. Храмовые верхи — таково было старинное название куполов — имели несколько видов. Уплощенный византийский купол именовали шелόм, что означало «шлем» и «холм» одновременно. В умах недавних язычников он соотносился не столько с воинским доспехом, сколько с вершиной кладбищенской Красной (кресной) горки — холма, увенчанного крестом. Более высокий купол воспринимали и как пасхальное яйцо, и как перевернутую пиршественную чашу (кубок, куб — символ изобилия), и как челό «главу». Заметим, что глава в древнерусском языке одного корня со словом главня́, головня́, которое означало тлеющую головешку и горящий факел^[16]. В деревянном зодчестве сохранилось плотницкое название такого купола — куб, основанное на его сходстве с полым округлым сосудом (древнерусское куб, кубок «сосуд для питья с узким горлышком»).

Семантически оправдано сближение слова купол со словами кýпа и купинá «куст, сноп», церковнославянское значение которого — «терновый куст». Вероятно, в эпоху перехода от древнерусских верований к православию в народном сознании произошло соединение двух образов, связанных с действием божественной огненной силы, — златогорящего купальского костра и похожего на куст «несгорающего куста» Купины — женской ипостаси Купалы, олицетворения священного костра. Его имя сближается с древнерусским купéль «тигель» и среднелатинским cupella с тем же значением. В обрядовых по происхождению словах купáть (древнерусское «омывать», «крестить»), купель, кýпля проясняется и уточняется менявшееся со временем значение слова купала: изначально — «огненная груда», «священный костер-куст», впоследствии — божественное имя «Искупителя, очищающего водой и огнем» и, наконец, — «Кресителя» и «Крестителя» древнерусского предхристианства.

Феномен предхристианства дает наилучшее объяснение и слову купол, и сакральной символике средневекового храма — образа несгорающего божественного костра. «Луковичные» купола известны на Руси с XIII века, но, несомненно, их костровидная форма восходит к более древней эпохе. Со временем значение этого образа, важнейшего в русской храмовой символике, оказалось забыто, и слово купол стали производить от латинского cupula «бочонок, кадушка» или итальянского cupola «свод, купол», вероятно, заимствованных в эпоху Ивана III у «фряжских» строителей соборов Московского Кремля. Однако такая этимология является чисто фонетической и уводит к иному смыслу, связанному с внутренними сводами церкви, а не ее «луковичным» навершием.

Образ священного костра. «Огненная» обрядность купальских таинств глубоко запечатлелась в религиозном сознании, хотя и была переосмыслена в средневековую эпоху. Бывшие язычники входили в православную церковь, словно в очистительное пламя священного костра, — умирали для прежней жизни и возрождались для новой. Обилие свечей, лампад, позолоты вызывало ответное «духовное горение». Огненная символика неизменно воспроизводилась и во внутреннем убранстве средневекового храма: в пламевидных («купаловидных») алтарных проемах иконостаса, в навершиях царских врат, алтарных кивориев, иконных киотов, тот же мотив повторялся в оформлении церковной утвари: старообрядческих икон-складней, дарохранительниц, дароносиц, кадил и курильниц-кацей.

Уподобление храма священному костру оправдано этимологически. В древнерусском языке это слово имеет несколько значений: «горящая куча дров или веток», «сложенные горкой поленья», «стог, скирда», «башня». Ему соответствуют польское kostra — «поленница», латинское castrum и греческое κάστρον — «крепость». В символическом понимании костер у восточных славян — это земная «икона» небесного света, его «святилище».

Образ костра, сведённый к округлому пламевидному контуру, в христианскую эпоху остался важнейшим знаком-оберегом, связанным с народной предхристианской традицией. Он защищал входы, выходы и святыни храма, точно так же, как в быту ограждал человека и его жилище. В церковных орнаментах «знак костра» иногда повернут на бок или перевернут, что свидетельствует о забвении его первоначального смысла.

Пламевидность средневековой орнаментики. Видимо, уже в XIII–XIV веках пламевидная «деревянная готика» получила художественное переосмысление в образе каменной одноглавой церкви с несколькими ярусами восходящих к подкупольному барабану закомáр (от гр. καμάρα — «свод»). Через столетие-другое церкви такого типа приобрели законченный образ, их архитектурные формы, от входных арок, опоясывающих орнаментов и наличников окон до купола, будто пламенели, заостряясь и устремляясь в небо языками огня (Рождественский собор Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде, 1405; Троицкий собор Троице-Сергиевой Лавры, 1422; Покровский собор в Суздале, 1514; московская церковь Троицы в Никитниках, сер. XVI в. и др.). Традиционное покрытие храмовых верхов создавало ромбовидную сетку в виде косых крестов-оберегов. Используемые для кровли золотящиеся (свежие) или серебрящиеся (высохшие) на солнце деревянные лемехи (а позже медная чешуя) часто имели пламевидные очертания, что усиливало общее впечатление от «неопалимого» храма, охваченного священным огнем.

О выдающихся художественных достоинствах «пламенеющей» деревянной архитектуры можно судить по нескольким сохранившимся шедеврам: Вознесенской церкви села Пияла в Карелии (1651), Георгиевской села Вершина Архангельской области (1672), Успенской села Варзуга Мурманской области (1674), Покровской села Анхимово Вологодской области (1708), Преображенской церкви в Кижах (1714). Те же формы, за исключением купола, были свойственны и светскому средневековому зодчеству. В Коломенском дворце (1673, реконструкция) они были сведены в целостный образ царской обители, хранимой свыше силой древних «пламевидных» оберегов.

До XV столетия в храмовых украшениях, а также в доличном письме икон встречается множество оберегов иного типа (косой крес, косая решетка, крест в круге, дуга, зигзагообразные украшения городки, бегунцы и поребрики, шести- и восьмилучевые громовики). После Раскола все эти некогда почитаемые «знаки» теряют священное значение и сохраняются лишь в качестве национального мотива.

Шатер. Сложенные высокой пирамидой дрова или составленные шатром бревна могли стать прообразом пламенеющих наверший православных храмов. У древнерусского шaтóр имеются общеславянские аналоги, соответствие в немецком schattieren «затемнять», параллели в персидском čatr и древнеиндийском cháttram «заслон, палатка». По всей видимости, некогда славяне-язычники, скрывая умерших от глаз, помещали их в деревянные шатры, обкладывали хворостом, соломой и – погребали в огне. Исходя из символики обряда, можно предположить фонетическое и смысловое сближение слова шатор с древнегреческим Σωτήρ, «покровитель, спаситель». Византийские купцы, странствовавшие по Руси, этот эпитет Зевса относили ко Христу, что могло повлиять на переосмысление славянами в предхристианскую эпоху древней похоронной обрядности.

Впоследствии храмовый шатер воспроизводил зодческий образ Спаса — божественного покрова над святилищем и евхаристическими жертвами. Этимологическая близость со словами шáта, «древнерусское верхнее платье, плащ», цáта, «оклад иконы» и хάта, «дом» подчеркивала связь шатра с ограждением и защитой — с облачением святыни, с «домом Божиим». Историки русской архитектуры полагают, что прототипы «бочек», «шатров», бревенчатые «клети башенной формы», а также многоглавие зарождались во второй половине I тысячелетия н.э. в древнерусском культовом зодчестве (капища, курганные погребения)^[17].

Шатер явился пластическим символом единения верующих с Богом — устремления их к небу и нисхождения Бога к людям. Выдающиеся произведения шатровой архитектуры, в которых русский образ храма достиг наибольшей художественной выразительности, запечатлели облик «церкви-видения» — «небесного храма», по подобию которого должно быть устроено все земное бытие. В числе самых ярких примеров, наряду с шедеврами северного деревянного зодчества следует назвать каменные церкви Вознесения в селе Коломенском (1532), Преображения в селе Остров (втор. пол. XVI в.), Покрова в Медведкове (1635).

Восьмиконечный крест. Крест на церковном куполе весьма наглядно соединял небо с землей, принадлежа обеим сферам бытия. И в церковном, и в народном сознании он воспринимался как Древо жизни. Восьмиконечный, так называемый «русский» крест указывал на «число полноты» и вечности. На его вертикали отмечались три уровня: небесного бытия (на верхней перекладине надписывалось имя Христа-Царя), бытия Церкви (мистическое «тело» которой было приковано к миру) и человеческой жизни (нижняя косая перекладина-подножие верхним концом указывала путь спасительный, а нижним — путь погибельный). В отличие от голгофского «креста поругания» это был по преимуществу «крест воскресения», о чем свидетельствовал сохраненный народом старинный косой крест (древнерусское крес) внизу. Мотив косого креста существовал в разных модификациях: прямого, двойного, с загнутыми «посолонь», ломаными под острым углом, раздвоенными, закругленными и петлевидными концами, вписанного в круг, сплетенного с другими крестами в узлы, в длинные обрамляющие ленты или в ромбовидные решетки

Змеевики. Указывая на вечность божественного мира, средневековые зодчие иногда выкладывали на своде подкупольного пространства кирпичную спираль — «змеевик», имевший древнерусское название вир «водоворот, пучина». «Знаки вечности» завершают внутренний объем трех церквей храма Василия Блаженного (1561) и подкупольный свод собора Рождественского монастыря в (сер. ХVI в.) в Москве. Следуя той же идее, спиралевидные «змеевики» вырезали на створках Царских врат, символически обозначая вход в «бесконечное» пространство алтаря: таковы Царские врата из собрания Третьяковской галереи (вт. пол. XVI в. Москва), из церкви села Воскресенское Ярославской области (XV в.), из храма св. Иоанна Лествичника Кирилло-Белозерского монастыря (XVI в.) и многие другие^[18].

Девяточисленные элементы. Особое значение придавали «девяточисленным» знакам. Они считались поминальными и относились к древним девятинам (девятидневным молитвам по умершим): решётка двойного креста (в круге, ромбе или без них), восьмилепестковая розетка с круглой сердцевиной, так называемые «вавилоны», состоящие из трёх концентрических квадратов или прямоугольников, соединённых радиальными линиями. Поминальные знаки сливались в народном сознании с узорами-оберегами, изображались на вышивках, женских украшениях, намогильной резьбе. В храмовом зодчестве, иконописи и церковных орнаментах они становились знаками молитвенного поминовения святых, знаменовали веру в посмертное воскресение. Так московский собор Покрова Богородицы на Рву, воздвигнутый в память о победе над Казанским ханством, объединяет вокруг центрального златоглавого шатра восемь других церквей.

Идея иконостаса – символической преграды, отделяющей внешнее от внутреннего, божественно-небесное от человечески-земного, вызревала на протяжении нескольких столетий. Каменные образа, соединенные в сплошные ковровые орнаменты на скульптурных фасадах владимиро-суздальских храмов XII–XIII веков, подготавливали ум к восприятию за стенами храма неземного мира, за внешней стороной вещей — их внутренней сути. Многие столетия церковные художники воспроизводили и, вряд ли сознавая это, доводили до зрительной завершенности образ «огненной завесы», отделявшей алтарь от трапезной. Свидетельством тому являются многоярусные иконостасы XV–XVI и, особенно, XVII–XVIII веков, сплошь покрытые позолотой: в Архангельском соборе Московского Кремля (XVII в.), в церкви Ильи Пророка Спасского монастыря (ХVII в., Ярославль), в Троицком соборе Ипатьевского монастыря (ХVII в., Кострома), в Преображенском соборе Углича (XVIII в.) и во множестве иных^[19].

Об устаревшей хронологии и терминологии. Отсутствие в культурологии и искусствознании должного внимания к дохристианскому периоду русской культуры, привело к произвольному изъятию из ее истории понятия «Средневековье»: древнерусский период прямо переходит в Новое время. Одним из следствий этой методологической и понятийной ошибки является произвольный характер названий важнейших элементов русского средневекового храма. Их ураническая топика не только не объясняется, парадоксально заменяется хтонической: «луковичный» купол, «лемеховые» покрытия, «килевидные» закомары, кровлю крылец и приделов именуют «бочкообразными». Между тем глубокая и яркая пламевидная символика русского зодчества составляет основу его самобытности и свидетельствует о его древнейших, но все еще не изученных корневых связях со средневековой христианской культурой остальной части Европы.

Самым ярким свидетельством существования предхристианского пласта древнерусской культуры является средневековое, в первую очередь, деревянное зодчество. Его дополняют многочисленные данные языка, а также этнографии, анализ последних не входил в задачи данного сообщения. Его цель — привлечь внимание к необходимости хронологической, смысловой и терминологической определенности в изучении богатейшего наследия русского средневекового зодчества.

Валерий  Байдин

____________

[1] Аничков Е. В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914. С. 302.

[2] Топоров В. Н. Предыстория литературы у славян. Опыт реконструкции. М.: РГГУ, 1998. С. 224.

[3] Байдин Валерий. Древнерусское предхристианство…, С. 39-57.

[4] Красовский М.В. Курс истории русской архитектуры. Часть I. Деревянное зодчество. СПб. 1916, Гл. 6. «Планы шатровых церквей». С. 174; цит. по: http://wood.totalarch.com/krasovsky/21

[5] Цит. соч., С. 173.

[6] Там же.

[7] Максимов П.Н. Воронин Н.Н. Деревянное зодчество XIII–XVI веков // История русского искусства. Т.III. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 264.

[8] Там же.

[9] Там же, С. 266.

[10] Там же.

[11] Там же. С. 265.

[12] Там же. С. 268.

[13] Ильин М.А, Максимов П.Н, Косточкин В.В. Каменное зодчество эпохи расцвета Москвы // История русского искусства. Т. III… С. 415.

[14] Суслов В.В. О древних деревянных постройках северных окраин России // Очерки по истории древнерусского зодчества. СПб.: Типография А.Ф. Маркса, 1889.

[15] Байдин Валерий. Цит. соч., С. 66-67.

[16] Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. В 2 т. М., 1959. Т. 1. С. 178.

[17] История русской архитектуры / Авт.-колл.: Н.И. Брунов, А.И. Власюк, А.И. Каплун, А.А. Кипарисова, П.Н. Максимов, А.Г. Чиняков/. Изд. 2-е., испр. и доп. М.: Академия архитектуры СССР, 1956. С. 13-15.

[18] Змеевики в центре купольного свода, лучи которых закручиваются «посолонь», следует отнести к древним солярным символам. Знаки в виде светлого круга или нескольких концентрических кругов, простых и просвеченных лучами креста (чаще сдвоенного), можно встретить в Византии и в южнорусских землях (например, на мозаике XI в. в киевском соборе Св. Софии), однако для Северо-Западной Руси более характерны рельефные кресты в круге, выложенные на наружных стенах церквей Новгорода и Пскова.

[19] О храмовой «огненной завесе» см. также: Охоцимский А.Д. Огонь в Библии // Огонь и свет в сакральном пространстве. Материалы международного симпозиума. Ред.-сост. A.М. Лидов. M., 2011. С. 184, 186.