Бразды пушистые вздымая,

Автобус отложил до мая

Прибытья пламенный процесс…

Проблемы очень отвлекают от неба. Когда сердце орет: «SKY!», а ты только репетируешь саму жизнь, и воздух для тебя — просто ветер, то снова терпение заберет полжизни, а остаток маловероятен и почти неинтересен или малоинтересен. И все же волнующая кромка небес унесет в мечтания, а они материализуются. «Ради Чкаловской лестницы», — как убеждали себя в терпении абитуриенты.  И становясь на ступень выше, уже студентами, все приходят к памятнику Чкалова в Нижнем Новгороде, и продолжают мечтать о будущем на вольном воздухе.

Чтобы определить горячие точки для написания и выразить себя с точностью до миллиметра, думая о читателе, его времени и  здоровье, предопределю  цель моего эссе: не для критики ради критики (увидеть, почувствовать, понять и оставить проблему на доедание  современникам для уничтожения виноватых, — вовсе нет), — не ради только обнажения проблемы, ее искрящих проводов. Ради понимания, как исправить и устранить, или хотя бы смягчить негативное действие  явлений, образующих проблему.

У нас транспорт в городе есть, но мороз упорно накаляет атмосферу вокруг, особенно когда челюсти прыгают, как летние кузнечики во время стояния на остановке. Так  накаляется атмосфера, что в момент прибытия автобуса всем хочется порвать, как тузик грелку, и водителя, и кондуктора, если он имеется, и особенно контролера или двух, если в непогоду они целы еще и вот—вот войдут нежданно—негаданно.

Сейчас, когда мы уже не овцы, а думающие индивиды, необходимо сказать о терпении в накаленной атмосфере непрерывно двигающих прогресс реформ и способов жить, а кому—то и выжить. Вспомним Александра Владимировича Меня, протоиерея Русской православной церкви, богослова, проповедника, автора книг по богословию, истории христианства и других религий, по основам христианского вероучения, православному богослужению, Мень сказал о терпении так:  «Терпение — это вовсе не состояние скота, который все терпит».

Но у многих ощущение именно скотское, и мысль о том, что представители полинезийского племени маори в Новой Зеландии, на острове в Тихом океане, нежнее и заботливее относятся к птицам киви, чем у нас относятся к человеку, не покидает многих озлобленных гомо сапиенсов. Нас переживут киви.

(Терпение) «Это не унижение человека — совсем нет. Это не компромисс со злом — ни в коем случае. Терпение — это есть умение сохранять невозмутимость духа в тех обстоятельствах, которые этой невозмутимости препятствуют» (А. Мень).

А что еще остается, кроме сохранения невозмутимости духа ради сохранения своего человеческого облика?!

«Терпение — это есть умение идти к цели, когда встречаются на пути различные преграды. Терпение — это умение сохранять радостный дух, когда слишком много печали. Терпение есть победа и преодоление, терпение есть форма мужества — вот что такое настоящее терпение». (А. Мень).

Какой молодец Александр Мень! Объяснил заблудшим термин, мало применимый в современности, но упоминаемый регулярно.

На громогласную просьбу кондуктора ему (или ей) при попытке оскорбить пассажира пьяный пассажир может заехать лыжами под  ужас и восторг салона после часового ожидания на морозе, потеряв терпение, рекомендуемое Александром Менем. Затем наградить такими эпитетами работников транспортной сферы, какими они награждают пассажиров в хорошую солнечную погоду с цветами и ягодами, так что после драки самим придется потом заказывать себе перевоз лежачих больных до собственного жилища, если скорая в тот миг откачивает водителя, — он — самый ценный кадр в вопросах  транспорта и логистики.  Во имя здоровья, сохраняйте свою целостность, господа, сконцентрируйтесь на главном: спокойно доехать. И хотя я говорю это полушутя, но не будите зверя в водителях, кондукторах и контролерах, устраивайтесь на работу по месту жительства и по принципу «где родился, там и пригодился», не то ковылять вам с клюкой полвека. Слушаться надо протоиерея, богослова и проповедника! Есть люди—путеводители, их надо слушать, читать и запоминать для своего благополучия. Мало с клюкой, вас еще станут психологически ковырять недоумки за то, что ездили они учиться на край города, к реке Волге, к памятнику Чкалова, летали вместе с Валерием Павловичем в грезах о личном счастье. Только  Чкалов  — летчик, прославленный выполнением сложнейшего трюка: петлей в воздухе, стоит в мраморе посреди площади собирает вокруг себя туристов, любителей мороженого, студентов—медиков, влюбленных и прочих мечтателей. Именем Чкалова Валерия Павловича назван город в Нижегородской области,  с транспортом там хуже, чем у нас, и только подумайте:  поселение было известно как Василёва Слобода. А теперь город Чкаловск  является административным центром городского округа. Так вот как удачно расположиться надо было Василёвой Слободе, на правом берегу реки Волги, чтоб стать целым городом! И не подумаешь сразу, что в ста трех километрах  к северо—западу от Нижнего Новгорода  рай земной! Там транспорт должен работать лучше, если он вообще есть, но гарантии уже нет нигде. Неужели из рая уезжать? Разве что на экскурсию по задымленной третьей столице, да в библиотеки, музеи, на экскурсии и в театры детей сводить. Представители Горьковского водохранилища активно следят с палуб пароходов, теплоходов и траулеров за целостностью берегов, чтоб не сбежали, подобно молоку с плиты, надежды и чаянья человечества. Особенно чаяния и кофеиванья в доме архитектора, дорогие удовольствия у памятника летчику: одна ложка кофе в горячую воду по цене целого пакета кофе в супермаркете. Круто, да? Но где еще вы возьмете горячую чистую воду, особенно в жару, а кофе хочется?! Тем более ложку сахара и сливок. Роскошь стоит, но не утрат, конечно. И потом: если кофе, приготовленный и налитый человеком, будет стоит дешево,  то может возникнуть сомнение в его качестве.

А «восьмерка»—лестница имени Чкалова, построенная нагло и самовольно, так что выдающихся архитекторов, инициатора и вдохновителя проекта строительства Александра Михайловича Шульпина Сталин расстрелял за растрату госсредств, естественно, не своими бархатными лапками в боевых когтях, даже не сгноил в  тюрьме, сразу «под нулевку»: был и нет. В 1949 году после торжественного открытия лестницы. После смерти главного любителя устроить ночные нежданные поездки в загородный лагерь без фейерверка и долгих сборов,  Шульпин реабилитирован, как другие. Уповая  на бессмертие души и милосердие Бога, православные, подставляя вторую щеку, прощают, но память, горящая болью за несправедливость, возвращает  в  историю и пробуждает облики павших, воскрешая их имена. Реабилитация архитекторов важна для народа, сберегающего память.

Лакировщики действительности успешно отмыли красиво разрисованное в стиле моралов румяное лицо с содержательным контекстом и ироническим выражением глаз  любителя простой кавказской кухни (такой как шашлык из ягненка и суточные щи, Хванчкара, Киндзмараули, баранина, свежая зелень, овощи, варенье из грецких орехов, гречневая каша), уверяя с электронных экранов автобусов о вечной славе советских зодчих Владимира Мунца, Льва Руднева, Александра Яковлева, закрывая имена других жертв строительства, не доживших до праздника реабилитации. В официальные данные о создании Чкаловской «восьмерки» вошли только четверо:   Шульпин, Руднев, Яковлев, Мунц.  Александр Михайлович Шульпин  — идейный вдохновитель/председатель горисполкома, построил лестницу, заменив первоначальный грандиозный проект на более бюджетный. Вскоре после торжественного открытия в 1949 году был обвинён в нецелевом расходовании госсредств, арестован и осуждён. Звучит всё тихо и милосердно, — почти пение соловья на кладбище, без резких звуковых кульбитов, архитектор же реабилитирован после смерти Сталина. Так зачем зря шашкой махать? Потомкам выживших в костоломне остается сохранять память.

Имена советских архитекторов Руднева, Яковлева, Мунца   ассоциируются с монументальным стилем. Лев Владимирович Руднев — академик архитектуры, автор проектов здания МГУ и Военной академии имени Фрунзе. Александр Александрович Яковлев и Владимир Оскарович Мунц — опытные ленинградские архитекторы. Хотя Шульпин пострадал за свой проект, созданная архитекторами «каменная восьмерка» принесла им историческое признание.

Так вот, прогуливаясь по сталинскому ампиру, не избежать холодных  мурашек по телу, в то время как сама лестница стала символом победы в Сталинградской битве, а позже — визитной карточкой Нижнего Новгорода. Естественно, на визитную карточку лишних имен не положено, и все же в один солнечный предпраздничный день, более десяти лет назад, памятник Чкалову был снизу обнесен плакатными записями, мало кого интересовавшими, крупно и от руки (!) химическим карандашом. Я даже законспектировала их, несмотря на весенний раж одурманивающего ветра. Из этих записей следовала правда о гибели других архитекторов,  чьих имен нет даже в списке просто архитекторов. Эти деревенские горемыки пошли в лобовую, послужили «пушечным мясом», желая отстоять право Чкаловской лестницы, которую строили в знаменитом содружестве, оставаться в городе и послужить его славе. Ребята не знали, с кем связались, в то время как лестницу со скандалами начали было уже разбирать, и остановили разборку именно те, кто шел в лобовую на исполнителей приказа свыше. Произошел звонок, целью которого было узнать, что за пальба. Ответом было «раненных нет». От убитых быстренько избавились. Эти минуты спасли саму архитектурную конструкцию, из—за которой весь сыр—бор и разгорелся, но не спасли героев, защитников Чкаловской лестницы.

Так что приехав к величественному, любимому всеми  горожанами и экскурсантами сооружению, соединяющему Верхневолжскую и Нижневолжскую набережные,  хорошо бы помолиться в храме за души  безвинно убиенных, а потом и за городской транспорт, и за отмерзших за зиму пассажиров. Молельщикам всегда найдется работка и за лиц, издающих указы, чтоб здоровьем не повредились оные, и  страдающих меньше станет. И все издержки власти отойдут в мир иной, а страдающие возрадуются справедливости. И сердца шуметь будут, как всходы пшеницы на полях Отчизны.

***

Разрушив СССР, стирая запах

вареного гудрона от молочных

зубов, сгустили молоко мы

и закатали в банки, словно клады,

и перестала кровь из носа капать,

и самый нищий бомж вскочил из комы

послушать пульсы из—за мглы заочной,

—

священного стаккато и легато

поразобрать, смывая алфавиты

с табличек офтальмологов. Так нужно:

дышал станок, печатая купюры,

и море оцифровывая глухо.

Ушком ракушки наслаждалась муха,

смотрясь в зеркальный самовар, опрятно

укладывая крылья самолетом.

И день строчил отважным пулеметом,

Сшибая в тире сорванные маски.

—

Мы шли всю жисть и не дошли полметра, —

Костлявая сверкнула агрегатом

Потомкам в назиданье. Километры

шпал на морозе заставляла матом

выкладывать, и подтыкали вилы

край одеяла. Не хватило супа.

Кисель попить голодных пригласила

И луны отсчитала зло и тупо.    

(Е.С.)

Так ли шумело сердце мое, и так ли раскалывалась голова от изнуряющего взгляда, сального и непрерывно скользящего вдоль по тулову, так что бегающие чертики в глазах, — это почти комплимент, ибо образы бытия просачиваются в подсознание и укрепляются в нём надолго. Грязь и сало присущи характеристике немолодой и совсем не удовлетворенной жизнью сущности в виде кондукторши… Когда—то бывает в жизни двуногих и двуруких, прямоходящих, такое мучение объяснений с листовым железом ледяных сердец, замороженных в скитаниях по транспортной вертикали.

Она протягивает впереди своей жалкой фигуры, облаченной в  странное тряпье, мощный кассовый аппарат, зловеще помигивающий навстречу своими бестолковыми цифрами. Белки у бабы ходят, будто гороха наелась, и он рвется наружу звуковым оформлением поездки.  Ольга в своих заоблачных витаниях упустила момент оплаты проезда. Теперь виновато улыбаясь и еще не предвидя колючей проволоки загребущих пальцев кондукторши,  когда сползать ниже некуда, а вставать, чтобы расплатиться с богом  экономики, бесполезно, так как отсчет на секунды побежал резвой прытью и вцепился в ухо чудовищной хваткой воспитательницы плохого детского сада. Ольга не ожидала такого поворота событий: подумаешь, не велика потеря, но отмываться от проклятий невозможно противно.

Не везет ей в поездках, хоть дома сиди или пешком ходи, выбирая объект посещения поближе к дому. Так вот летом Ольга ездила на работу в 30—градусную жару на другой конец города, и умирала не от хамства кондукторши, а от ее запаха. Неимоверной мощности баба, распластанная пятой точкой по всему двухместному сиденью, гребла монеты наличными. Пассажиры  стремились быстрее отдернуть руки, чтобы не коснулась она их жирными пальцами. Скульптура этого агрегата, похожая на неземного происхождения глыбу, найденную в енисейской тайге,  выдавалась вперед при торможении автобуса, и когда глыба или туша эта подавалась по инерции вперед, сидя или стоя, на пути к нео—(бе—е)леченному жертвенному ягненку, все вскакивали с мест в страхе, что она грохнется — и «костей не соберешь», колеса порвутся, пол помнется, и что никто не лягнул ее за отвратительный запах от распаренного потного тела — это упущение пассажиров, стыдливо отворачивающихся, сующих нос в платок или поднятый воротник рубашки. Осталось только надеть противогазы, — о чем шептались отовсюду пассажиры. А каково ей  двигаться сквозь собственную вонь в липком теле, истекающим плавящимся жиром, — никому дела нет! Лишь бы не ощущать запаха и отвратительной атмосферы напряжения.  Такой запах бывает не только у потных и давно немытых, но и у больных сахарным диабетом, они пахнут от гниения сосудов, от избытка сахара. Эта же человеческая тварь, в ее—то весе, к ужасу видевших шоу «Никому не дам!» или «Ну—ка отними!», употребляла прямо при пассажирах медовое пирожное, а крошки коричневого бисквита валились на пол. Ожидались кроссы насекомых. Их предотвратил мужчина с баллоном новомодной морилки с, как ни странно, приятным цветочным ароматом, но ядовитым для тараканов, мышей, крыс, комаров, мух и пчел, что он прочёл пассажирам прямо с баллона.  То было лето! Ее социолект отвинчивал голову у интеллигенции запросто, а разговаривать эта баба предпочитала, придвинув бычий свой лоб ко лбу «обилеченного» (ее любимое слово)  почти  реципиента. Она так щедро делилась дыханием со своей орфоэпией, что вентилировала легкие несчастным пассажирам, решившимся молвить ей слово исключительно с целью попросить тушу помыться и не принимать пищу хотя бы на работе. Некоторым особям надо бы вовсе рты аккуратно зашивать, чтоб не ели, или склеивать. И бегали какие—то миражные суслики, потому что такого не могло быть, но все это видели в реальности, как глыба прикасалась жирным лбищем ко лбу профессора, — и сама ему уподобляясь, — он это терпел и высказывал свою пожарную просьбу, на которую ей плевать. Все ехали с этой кондукторшей в салоне только потому, что следующий автобус очень долго ждать. Некоторые предлагали водителю выгнать глыбу сразу, прямо сейчас, но он тупо молчал. Случалось, за лето раза три или пять приводили замену на ее вакансию, предлагали ей и отпуск, но она складывала в дулю конструкцию из пальцев, и эту конфигурацию созерцал весь автобус. Пассажиры хотели кондукторшу даже пустить бегать по восьмерке Чкаловской лестницы, чтоб она проветрилась, и под проливной дождь ее выставляли, но запах не пропадал.

Была и сильно худая кондукторша, плакала, что вставать приходится в четыре часа утра, чтобы из областного центра доехать до города, пройти, как положено, проверку здоровья перед рейсом и наличие в крови алкоголя, и начать свои нелегкие трудовые  будни  ровно в шесть утра. Сидела она у окна, сиротски поджав ноги в стоптанных туфлях, не успев купить новые, в ожиданье зарплаты, и все хотели ее покормить, протягивали ей вместе с деньгами коржики. Окочурилась от голода или слилась вместе с бензином в пластиковый контейнер, но проработала она пять смен.  Контраст снова обеспечила бой—баба. Победила.

Железо гремело под автобусом или нервы народа, аплодируя неоправданному гневу накаленной контролерши, выполосканной по инстанциям положенной для гомосапиенсов совести. С налетом легкого оправдания и гнева, возникшего от невозможности понимания между Ольгой и теткой, такой сильной, и всерьез угрожающей кассовым отбойным молотком, контролерша уверенно  шла в атаку. Она орала, что «им тут и кондуктор, и кассовые аппараты висят по салону», а они, такие нехорошие, не берут во внимание факт подорожания бензина.

Чуть выше висел электронный аппарат в Рай, улыбчиво грабящий уставший заспанный народ, злящийся на гражданку из Ада, мешающую спать и не думать о плохом. Она явно возникла именно из Ада, даже не из Чистилища. Оттуда выходят с  прочищенными чакрами,  не такой кривой улыбкой наглости и бессердечия, просто лапочками.  С чуть более доброжелательной. И  не с такими злющими и хитрыми глазищами, в которых тлеет уголь  отверженного сердца. Эта же приготовилась мысленно причинить душещипательную разборку всем, не оплатившим проезд, так же, как Ольга, уставшим за день и медленно ехавшим в своих мечтах о доме, тепле и уюте  с мягким теплым ковриком под ногами.

Хотелось просунуть контролерше между невидимыми раскаленными прутьями что—то доброе, может, кусочек некалорийного лакомства, что она явно одобрила бы, или деньги за проезд, который она не давала оплатить спокойно, и еще это ее рявканье ежесекундно ломало прутья внезапно подступившим и воинственным  высокомерием, и появлялась боязнь получить от нее человеческий осмысленный укус. Прутья ее невидимой клетки искрили током, вышибали в воздух петардные залпы, а контролерша всё не унималась, и позор застилал воздух, не давая вдохнуть кислорода.

Наигранные возгласы театрально сплетались в пространстве и не предвещали хорошего, а еще раз показывали порывистость натуры и резкость ее замыслов. Явно в ее приоритете были мечты о горячей пище и обильном питье, а не шатания маятником борьбы и отчаянья  по воющему песнь сумрачной дороги  автобусу.

В уголке ее памяти стояла дерзкая мечта угнать автобус, возить в нём из деревни картошку для семьи, кататься зимой по насту с моста вниз по трассе. (Убедительная просьба трюк не повторять! Опасно для жизни). И обязательно с воплями «Мы ехали домой!» выражать восторг.

И  в почти чкаловском полете несчастное человеческое существо способно мурашками по спине ощущать ужас и радость. Они одновременно захлестывают в нежданном луче блеснувшей надежды на долгожданное отдохновение.

А ей выдалось быть прыткой осьмиручкой, немного осьминогом,  стремящейся удержать шатающуюся свою фигуру между поручней автобуса и чуть ли не кланяться в пол за своевременную оплату проезда, но все же, с гордым видом игрока в покер, проштрафившегося уловками, навыками бандитской шалавы, добывающей себе хлеб насущный.

Глядя на нее, Ольге расхотелось витать выше автобуса. Чуть приподнявшись и желая встать с сиденья для оплаты проезда через висящий аппарат, она  качнулась, и волна центробежной силы вновь усадила ее  обратно, отдав резкую боль под коленными чашками, — чашами, утраченными на пире отцов.

Кто создал для человека боль, вовлекая его в игру случая и обрекая на бесправие и неравенство перед бодро шагающими в рай счастливчиками? Очевидно, это был не добрый человек или шутник, ждущий от своей жертвы воздаяния в виде одобрения или шутки, запомнив которую, он стал бы душой кампании, покоряя сердца дам и оракулов, дающих свободу совести. Оракул сказал так, значит, сопротивляться бесполезно: был тряпкой — человеком не станешь, а был человеком — есть надежда стать зверем в схватке с хитростью экономики страны, активно роющейся у тебя за пазухой, заботливо  готовящей тебя ко встрече с динозаврами эпохи неолита в виде такой  вот стервозной тетки, какая не давала Ольге оплатить проезд, а пихала в лицо свой ампутирующий совесть аппарат в страшных воплях. Ольга  выдергивала взглядом из этой злющей тетки на боевом посту иголки ежиков, попутно прицепившихся к ней, — это была материализация ее воплей, унижающих человеческое достоинство. Ольга  уже ехала не дамой сердца тайного рыцаря, и даже почти не помнила, кем, но то название было так стыдно и вовсе не подходило симпатичной женщине, а скорее, приклеилось бы к самой контролерше, стоящей посреди автобуса и нечеловеческими повизгиваниями пытающейся вызвать, как минимум, рвоту  всех пассажиров, понос и лихоманку, температуру и воспаление вилочковой железы для Нептуна ее душевных слёз, накалывающего нас всех вместе с ней на срединный шип вил.

И человеческая рыба исступленно мотает хвостом  и жжет руки ловца своей чешуей, издающей и тиражирующей последний яд твари, не победившей в схватке мяса и кожи.

Это еще что! Вилы не входят ни в какое сравнение с осиновым колом! Стояла я летом на Нижневолжской набережной и беседовала со знакомыми мастерицами ручных изделий из дерева. Разговор зашел о моде на предметы народной утвари, как то  обереги, подковы, шкатулки, мышь кошельковая и ее эквивалент  — шаркунок, специальные поварешки для увеличения прибыли ума,  если ею по лбу стукнуть. И общим  голосованием решили, что самый модный, актуальный и просто необходимый предмет народных промыслов — осиновый кол от алкоголизма.  А как дошли до осинового кола — особая история, опять же, начавшаяся на Верхневолжской набережной у памятника Чкалову, там рядом с мороженщиками встала баба колхозная обыкновенная и давай своего пьянущего до положения, якобы, риз,  мужика на чем свет стоит, ругать. Мужик приосанился, так что на интеллигента стал походить, очки хоть и от солнца, но надел на красное лицо свое, ремень подтянул, и руки на нем держит, как заправский молодец.

— Я те ремень твой подтяну щас так, что ты забудешь, что штаны носил, когда я добрая была, — завелась с пол—оборота баба. — Я те осиновым колом щас весь твой любимый алкоголь так вышибу, что ты с пятой точки не встанешь и не сядешь на нее никогда!

Сказала, как отрезала. Несут ей вверх по Чкаловской лестнице народные умельцы—мастера с Нижневолжской набережной исправный кол, расписанный рисунками с карт Таро. Стояли у Катера—героя, ленты на березу навивали, да замки навешивали покрасивее, чтобы крепче браки молодоженов были, слышат, рация передает спрос на осиновые колы.  Где расписали, где наклеили с карт, украсили кол, чтобы подороже сбыть. Несут и видят:  баба орет мужа и лупит его расписной под хохлому палицей прямо рядом с Чкаловым, да еще и в пример летчика мужу своему пьяному ставит:

— Я те говорила, не трать деньги в городе, вот Ч(и)калов, и летчиком не стал бы, если бы пил, а ты что? Свободу почуял?  Я те так впишу, Вася, что забудешь ты свободу и свою и нашу! Я те здесь прямо, на площади, впишу, и штаны не на что нацепить станет, и ремень твой сваришь на обед себе теперь и съешь в пути до дому! Двигай, давай, Вася, до дому и полы намой раньше, чем я вернусь! Иначе блины не получишь к ужину, сам тесто месить будешь, крынки все вымой тщательнее, не как тезка твой Васька из-под забора! Шевелись, шевелись, убогий, ты мое терпение все извел под корень!

Бабка вошла в раж, а Вася сидел на асфальте и смотрел на нее, переводя время от времени свой взгляд на жест Чкалова в  памятнике, думая, как бы он, не поехав и будучи дома, удачно получал бы сейчас райские трели пения супруги, и  мирно  откушал бы парного молока с ржаной горбушкой, а не сидел бы тут на карачках перед народом с нависающей скандалом над ним женой.

— Ты, знаешь, Вася, шевелись ты живее, олух царя небесного! Кто не движется, тот пища!!!

Эта тронная речь не могла закончиться иначе. Баба запнулась и почесала лоб под платком. Глядит, как раз осиновый кол-то и  несут вверх по Чкаловской, а у нее злости на мужа вроде как поубавилось,  и пар вышел из ноздрей.  Как быть? Вокруг встали сочувствующие, кто бабе, кто ее Васе. Баба стоит вся красная от гнева и схватилась за бок, заплакала:

— Ой, горемычная я, вот и кол осиновый есть, а муж спьянился, так что таперича ему ентот кол, хоть по росту вставь, а

алкоголь не выбьешь!.. — сказала и замолчала, озирая народ вокруг и окончательно осоловевшего своего Василия, потерявшего контроль над ситуацией.

— Выбьешь, не печальтесь вы, — нашелся народный умелец, протягивая кол бабе. — Вы ему поставьте этот кол рядом с кроватью, и когда пойдет на кухню, перемещайте его на кухню, но чтоб тот, кого лечите, не видел, а думал, что кол сам за ним ходит. Пару раз поймает себя на страхе Божьем, третьего раза не понадобится, а кол оставьте на память ему в красном углу избы.

Такова народная мудрость: хоть вилами, хоть колом, хоть палицей, а страх Божий — превыше другого страха, и терпение —  друг человека.

***

Поэзии взмахнувшие платочки

Прощаются с  читателем и магом.

Кругом магистры развевают флагом,

И люди, словно бешеные точки,

Кругами бегают, болото заселяя

И квакая в такт моде и рекламе,

К терпению привыкнув, к телеграмме,

Богатый кров не пачкая следами.

—

О, вездесущий трутень грибоцвета!

Вам споры разыграли точки смысла,

Хотя сейчас и не весна, ни лето,

И ничего, что молоко прокисло

И плесневеет кромка каравая, —

И вешают вишневые фиалки

Напротив глаз на уши надевая

Венки из лотосов трехглазые нахалки, —

—

Другое сцедят в безмолочном тире.

Бежишь? Ложись! Всё дикари разгрызли,

Скорлупками проспекты засирая.

Мы жили относительно, но  в мире,

Без попрекания и укоризны.

В Чистилище нет транспорта до Рая.

А своим ходом безбилеченная стая

удойных птиц

роняет в шоколады

всё молоко. Без фабрики и мая. 

(Е.С.)

SKY!

Елена Сомова

20 октября 2025 г. – 8 февраля 2026 г.

Фото: Владик, 5 лет