На 35-м Международном Московском кинофестивале к режиссёру-постановщику фильма «Роль» Константину Лопушанскому после премьеры журналисты стояли в очередь.

В то же время композитор и продюсер фильма Андрей Сигле тоже был открыт для общения, но суеты вокруг него почему-то не наблюдалось. Я с трепетом и сдерживаемым нахальством разглядывала его в глубине зала, хотелось спросить о небывалом и просто познакомиться : ведь это он написал потрясающую музыку к фильмам Александра Сокурова «Фауст» (2011 г.), «Телец» (2000 г.), «Солнце» (2005 г.), «Александра» (2007 г.), одновременно выступал в них в качестве продюсера; а с Константином Лопушанским делал фильм «Гадкие лебеди» (2006 г.); теперь он основатель и генеральный директор кино-продюсерской компании  «Proline-film», автор музыки к более чем тридцати отечественным фильмам (!), среди которых «Агент национальной безопасности» и «Улицы разбитых фонарей» – далеко не самые известные.

– Андрей Рейнтгардович, я знаю из интернета, что Вы настойчиво учились музыке с пяти лет и даже стёрли клавиши на домашнем фамильном фортепиано до дыр, затем учились в Санкт-Петербургской Государственной Консерватории как пианист, увлеклись роком и электронной музыкой, а как  и когда произошла ваша стыковка с кино?

– Я был студентом Санкт-Петербургской Государственной консерватории по отделению фортепиано. Именно в тот момент, когда туда приехал ректор Шведской Королевской Академии и попросил нашего ректора показать ему какого-нибудь неординарного студента с широкими творческими интересами для приглашения на  бесплатное обучение на вновь открытую специальность.

Поскольку я был на тот момент достаточно неординарным и как раз пришёл восстанавливать отношения с родным вузом – после очередной работы в кино (которая не приветствовалась во время учёбы, но меня тогда уже остро интересовали современные способы создания звука, и я в тайне от родного учебного заведения работал в качестве аранжировщика, музыканта и саунд-дизайнера), и вот как раз иду по коридору «налаживать отношения»… И тут меня ректор ставит перед ректором Шведской Королевской Академии…Тот попросил послушать мои работы, спросил, не люблю ли я кино. Я принёс ему свои наработки, они его заинтересовали, и он предложил мне пройти годовое обучение в Швеции по специальности «кинокомпозитор» и получить официальный диплом! Я, конечно, согласился: целый год учиться за рубежом, неограниченно знакомиться с западной музыкой!.. Шведская Королевская Академия славится своим демократизмом, а я на тот момент хорошо знал немецкий (от отца и бабушки, учил его в школе и в консерватории) и оптимистично смотрел вперед.

И дальше был год интенсивного индивидуального обучения. И тут выяснилось, что  обучение в Академии ведётся исключительно на английском… У меня был персональный мастер, Филипп Таг, искусствовед в области истории кино, он  в 1960-е годы приехал в Швецию да так там и остался. Он был  чистокровный англичанин, ни слова не понимал по-немецки. Мне пришлось в спешном порядке осваивать английский. Объяснялись первые месяцы жестами, при посредстве словаря и картинок: он давал настроение и обстоятельства – ставил передо мной на пюпитр картинку – это было задание, надо было написать музыку, тему к, предположим, сельской комедии или вестерну. Обучение происходило нерегламентировано, практически круглосуточно, общение со сверстниками сведено было к минимуму, – я утром узнавал есть ли мои соседи дома или нет по наличию велосипедов у дверей. У Тага в квартире были полки  от пола до потолка  забитые видеокассетами, пластинками, дисками, и, с большим риском, он это всё давал мне слушать. Почему с риском? При каждом прослушивании с виниловой пластинки безвозвратно стираются какие-то нюансы звучания, тембры,  идет хоть и незаметное, но повреждение, поверхность очень чувствительная, почти живая… А еще у него были такие толстые «талмуды» – сборники первых голливудских тапёров! Мне больше никогда в жизни не приходилось держать в руках такое сокровище! Вот это – живая традиция кино! Пока не прикоснешься руками лично, – не войдешь…

– Они импровизировали на тему?

– Нет! Они всё играли  точно по нотам. Большой такой блокнот. Открываешь,– внутри заголовки: «Веселая музыка», «Трагическая музыка», «Музыка движения». Они играли и перелистывали по ходу сцен. Импровизировали – единицы. А когда таперы плавно перешли в симфонический оркестр, тогда для фортепиано в общей партитуре  стали выписывать отдельную партию. И до сих пор пишут! Это традиция! Это мы всё изучали, а потом я каждый день писал творческую работу по заданию. Таг учил кино-композиции на примерах голливудских. Ставил передо мной картинку, например, летит самолет, внизу – поле ржи.– Это значит жанр фильма – «сельская комедия», я должен к ней написать титровую музыку. Потом при той же картинке, но  в другом жанре, с иными ощущениями. Потом это все подробно разбирали. Я понял, что музыке в кино важно не доминировать, а участвовать в драматическом развитии действия. Киномузыка – это всё звуковое наполнение фильма, в том числе синхронные и фоновые шумы, а не только песня на титрах. Тишина тоже состоит из звуков.

– В Вашей композиторской биографии – работа с Альфредом Шнитке (фильмы «Посетитель музея» и «Гадкие лебеди» Константина Лопушанского), в то же время, в 1988-м вы работали с Виктором Цоем на фильме «Игла» и вы делали весь саунд-трек. Вы увлекались рок-музыкой?

– В 80-х образовался легендарный Ленинградский рок-клуб на Пушкинской площади, 10. У нас иам была вся классика советского рока: «Алиса», «Наутилус-Помпилиус», «Машина времени», «Кино», Юрий Шевчук, Саша Башлачев… Это был всплеск социальной активности, музыки протеста, там качество музыки не всегда имело значение: всё решала энергия высказывания. Клуб создавался… естественно, под присмотром КГБ, чтоб молодежь согнать в одно место, и она бы там «выявляла оппозиционные тенденции». Стукачи, наверняка, были… Но в клуб тогда пришли столь мощные личности, которые по своему внутреннему миру и мышлению заранее не могли  вписаться ни в какие рамки. Я там был такой «консерваторский мальчик с бабочкой», а все вокруг ребята – в черном, курят, пьют, громко спорят, – просто какое-то революционное движение! Из других городов постоянно подъезжали, давали концерты. Но одно дело петь в концерте, на нерве, – а при записи в студии требуется хотя бы минимальная техническая грамотность, аппаратура, качественный звук, – и вот тогд а приглашали меня, как профессионала-аранжировщика. Леша Вишня тогда свою квартиру пустил под студию: на кухне пили-ели, в комнате записывали. Комната 18 метров, выгородка для записи вокала – полтора на полтора метра, в соседнем отсеке – ударные и электронные клавишные. Как на подлодке. Записывали  всё на узкопленочные магнитофоны. Но потом появилась у нас такая маленькая порто-студия (её жена Юры Каспаряна привезла из Японии, – и это было тогда нас вершина технического совершенства!) Писали четыре канала на магнитофоны, затем сводили копии на узкую плёнку. Но я до сих пор это слушаю, и, боже мой, как же нам удавалось получить такое высокое качество записи на допотопном оборудовании?! — Это и сегодня звучит вполне достойно,– причем, все частоты! У меня был, правда, очень хороший  по тем временам инструмент (японский синтезатор), такой же, как у Сережи Курёхина. Мы с ним обменивались звуками, перезванивались, создавали какие-то новые тембры… Ударные на моем набирались пальчиками на клавишных: записать настоящие ударные в студии чрезвычайно сложно. Потом, когда писались на «Мосфильме», на профессиональном оборудовании, для фильма «Игла», я всё думал: ой, бедные серьезные дяденьки, которые писали нас на серьёзное оборудование! Знали бы вы!…

– А с национальной музыкой вы взаимодействуете? В одном из сериалов про ментов, кажется, в «Улицах разбитых фонарей, там временами возникает такая как бы еврейская мелодия…

– Напойте?..

– (Напеваю…)

– Это мое?! Мне кажется, там была другая мелодия…Интересно, а что вы считаете еврейской мелодией? – Большая часть светской массовой музыки 1920-го века строится на национальной еврейской мелодике. Весь отечественный шансон, блатная музыка… И не только блатная… Вообще-то у меня был опыт создания «еврейской» музыки в сериале «По имени Барон», я даже записывал её с настоящим клезмерским оркестром.

Работа над сериалом «Улицы разбитых фонарей» тоже была очень интересная: мне вечером приносили отснятую серию домой, я за ночь писал к ней  музыку, а утром её увозили на «Пятый канал», сутки монтировали и чуть ли не следующим вечером выпускали в эфир! В создании серий принимали участие все мэтры «Ленфильма», живые классики кинематографа! После десятилетий простоя, практически вымершего «Ленфильма» вдруг, как плотину прорвало! Первые восемь серий фильма с начала долго лежали «на полке» киностудии, потом они как-то попали на «Пятый канал», их показали по телевиден и… – попросили продолжения.– И как-то всё сразу закрутилось: появилась работа!!! Кто простаивал в кино десятилетиями, все хватались за эти серии. Снимали, – как последнее высказывание в своей профессии, за неделю – выдавали серию! Потом запустили сериал «Агент национальной безопасности», – и уже там снимали все: Бортко, Татарский, Светозаров, Ясан. Посмотрите ещё раз в интернете, там каждая серия – авторский фильм!

– А что изменилось за последний год на «Ленфильме»? Осенью 2012-го работники киностудии, даже пенсионеры – они же ленинградцы, патриоты, – ждали какой-то революции или уже распродажи киностудии, – такие диспуты стояли вечерами на проходной! Но все петербуржцы – они по своей природе позитивные, они не могут злопыхать, возмущаться, скандалить, – я даже подумала, что все революции в Петербурге в истории организовывались приезжими… А коренные всегда очень интеллигентно и позитивно говорят о будущем, и с глубоким благоговейным уважением о прошлом… Поэтому вокруг архива «Ленфильма» столько страстей…

– Архив «Ленфильма» – давно продан! Это фильмы, снятые на киностудии за всю её историю, – наше  бесценное национальное наследие! Проданно!  Его продают на определенный период времени тем, кто занимается прокатом этой «золотой коллекции». Ценность имели и павильоны киностудии, но, к сожалению, и они были практически утрачены к 2013-му году. Фильм «Роль» Константин Лопушанский предпочёл снимать на киностудии «Беларусь-фильм»: там сохранились интерьеры и паровозы начала прошлого века. А на «Ленфильм» пришло новейшее оборудование, техника… Ну, –  и  дай Бог, чтобы все это со временем напиталось… той глубокой культурой, которую,  имели эти стены когда-то, и которую, к сожалению, уносят с собой наши «старики»…

– Как случилось, что однажды Вы стали кинопродюсером, да ещё основали собственную кинокомпанию внутри «Ленфильма»?

– «Prolin-film» – продюсерская компания, которая возникла поневоле в 2004 году. Однажды я работал на картине «Телец» у Александра Николаевича Сокурова в качестве композитора и в какой-то момент заметил, что группа, которая начинала организационно-финансовое обеспечение этой картины, «буксует». Ну, я, как человек с некоторым опытом в оргвопросах кино, решился проявить инициативу, – и вдруг понял, что мне это дело удается иногда лучше, чем другим. Но это был не коммерческий азарт, нет! Первое моё движение души – всегда! – помочь творческому процессу! Это важно! В 2002 году совместно с режиссёром Дмитрием Светозаровым мы внутри «Ленфильма» создали киностудию «А.С.Д.С.» Студия выпустила несколько кинокартин и сериалов. Среди них – «Гадкие лебеди» Константина Лопушанского. Именно на этой картине мы с Константином Сергеевичем и подружились. И вот когда я вдруг увидел, что у меня получается помочь фильму и таким образом, я стал заниматься и «продюсерством» параллельно с композиторской работой, – которая, кстати, меня в основном кормит. Музыку пишу ночью, когда ничто не отвлекает, – а днем я «продюсер». У продюсера всё просто: нужно найти финансы, чтоб воплотить замысел режиссера, а после производства картины вернуть деньги инвесторам. Приходится, правда, при этом иметь дело  и с «творческими индивидуальностями», учитывать все их милые «придури», но разговаривать  с ними осторожно и вежливо, на понятном им языке… И тут я заметил, что, когда я «продюсер», я «ненавижу» творчество в людях!!!

Творческие натуры взбалмошны, экзальтированны, горделивы, легко впадают в истерики, иллюзии.  И я с начала тоже заводился ужасно, потом переживал. Но всегда есть разница между тем, что человеку грезится, и тем, что он реально может воплотить!

Теперь я ни с кем не конфликтую: если режиссер талантливый,–  а я работаю преимущественно с такими, – он найдёт возможность и малыми средствами выразить великие мысли. Есть очень дисциплинированные режиссеры. Александр Николаевич Сокуров, например. Он – образец! Работать с ним – наслаждение! Это сказывается и на качестве его картин. Талант без дисциплины –  не существует!

– Как Вы относитесь к присутствию американских кинокартин на Московском международном кинофестивале 2013 года? Фильм открытия и всё такое… Необычно же?

– Американских картин на европейских фестивалях, на мой взгляд, вообще не должно быть. Но они «делают кассу». Американское кино для всех уже «родное», английский язык –  как паспорт для пропуска картины в «большой прокат». Это – общая политика. Так, в19 60-70-е годы советские кинотеатры заполонили индийские фильмы, выходили пластинки с индийской музыкой. Потом такая же политика была в отношении французского и итальянского кино: мы любили Де Фюнеса и Мишель Мерсье, Марчелло Мастрояни и Софи Лорен с Клаудиа Кардинале, как своих кумиров и национальных героев! Сейчас наступила эпоха американского кино, но нас даже и не спрашивают, просто американские фильмы в прокате делают баснословные кассовые сборы. А вот европейской кинопродукции в Америку путь закрыт, никаких денежных потоков «оттуда»  в Европу и в Россию никогда не будет: это тоже политика. Европа в отместку не пускает Америку на свои кинофестивали: это пространство оставлено для европейской культуры. Считаю, что это правильно. Но американские картины на европейские фестивали последних лет всё же просачиваются: организаторы хотят привлечь зрителя. Вот  в 2013-м Брэд Питт и фильм с его участием «Война миров -Z» открыли Московский международный кинофестиваль, а в 2012-м Джонни Дэпп… Но нам уже пора как-то охранить от этой слишком активной кино-продукции наше бедное, больное европейское кино, которое уже чуть дышит… В России проблема должна решаться на государственном уровне. Но у нас не хватает людей, которые могли бы выступить квалифицированными экспертами в этом вопросе перед госструктурами. Да и сами структуры как-то не очень заинтересованы в диалоге с кино миром, с художниками… Идут какие-то стихийные денежные вбросы оттуда, как протуберанцы на солнце… Но как-то всё разово, по-крупному и не туда… В 2009 году под присмотром Председателя Комитета по кинематографии, В. В. Путина учредили «Фонд кино», государственные деньги распределили восьми мэйджерам.–  К 2012-му году стало явно, что эта придумка была прикрытием интересов узкой группы людей, которые представили всё это как проект возрождения отечественного кинематографа. Три года было потеряно, молодые таланты не дополучили  средства на то, чтобы сделать, возможно, что-то более ценное для искусства. Кино – довольно затратная область искусства, поэтому поддержка государства ему необходима. Она преобладает по всех странах, где кинематограф процветает. Во Франции, например, кинематограф освобождён от многих налогов. А кино – это, как течение жизни, – если его не снимать постоянно, то его как бы и не существует.

– Вы чаще произносите «картина», а не «фильм» – это под влиянием произведений Лопушанского и Сокурова?

– Александр Николаевич  Сокуров – мой учитель, мой любимый  художник в кино, я  испытываю счастье, когда помогаю ему! С ним интересно путешествовать в пространстве и времени. Он как никто разбирается в любой области искусства, отчасти, за счёт феноменальной интуиции. Когда в картине «Фауст» мне требовалось ввести в звучание финального трека оркестр роговой музыки… А никто не писал никогда оркестр роговой музыки с симфоническим оркестром, – это довольно мощное звучание огромных труб. И именно Александр Николаевич придумал спрятать «рога» в студии – за занавес. – Это акустически сгармонизировало общее звучание. И он очень часто делает такие гениальные ходы, это особенность его таланта.

– Буквально накануне Венецианского кинофестиваля 2011 года Александр Сокуров, не найдя другого способа дофинансировать перевод, озвучку и титры к «Фаусту», лично обратился к президенту Путину за финансовой помощью – картине, которая снималась практически за рубежом, на зарубежной технике, студиях, с зарубежными актёрами… И эту поддержку он получил. Продюсеров тоже было несколько, из нескольких стран, – а у кого же сейчас, в 2013-м, авторские права на картину «Фауст»?

– Конечно, у нас. Но «Фауст» прокатывается одновременно более чем в 60-ти странах мира! Понятно, что прокат ограниченный, но он позволяет постепенно возвращать вложенные в производство фильма деньги. Речь идёт пока  не о прибыли, а только об экономической целесообразности. Для меня причастность к великому творчеству всегда ценнее, чем деньги. Я знаю, что художественные картины, которые делают Сокуров и Лопушанский, –  это высокое искусство, они никогда не исчезнут, их будут смотреть и пересматривать поколениями. И, как настоящее искусство, эти картины будут со временем… дорожать.

– Интересно, как определяется необходимое для каждой страны количество фильмокопий?

– По желанию продюсера и по необходимости. Сейчас копии электронные, –  это не такие большие деньги: хард-диск – его записал – стёр, записал – стёр, – там выдаются определенные «ключи», которые позволяют прокатывать то или иное кино. Раньше, в эпоху пленки, каждая фильмокопия на целлулоиде стоила примерно 1000 $. И если не попал  точно в спрос, твои фильмокопии пропадали.

– Как вы относитесь к появлению ваших фильмов в интернете? ВКонтакте, например, «Фауст» появился осенью 2011 года одновременно с началом проката картины в Москве.

– В России каждый зритель, не ходящий в кинотеатр, уносит с собой ту самую «копеечку», которая покрывает разрыв между затратами и окупаемостью фильма. У нас в стране нет киноиндустрии, бизнес в кино отсутствует. В Европе в принципе он тоже отсутствует, но там больше льгот  на производство и других финансовых возможностей, в целом культура и понятие об авторском праве и само восприятие этого искусства как-то выше, чем у нас… В Германии на вас странно посмотрят, если от вас поступит желание посмотреть художественное кино по компьютеру. Они лучше купят билет в кинотеатр и посмотрят фильм на экране, с семьей, с любимой женщиной. Отлаженное кинопроизводство сегодня есть только в Америке. У нас… есть болезнь, – а леченья нет… В результате зритель «уходит из кинотеатров», смотрят «зарубежки» по компу. А они должны бы  знать и видеть, интересоваться, любить лучшее отечественное кино, – это ведь условие нашего существования. Но на четвертый месяц после начала проката в России кинокартина может официально демонстрироваться в интернете. – и Создатель ее при этом теряет часть аудитории. А зритель лишает себя непосредственного общения с произведением искусства: ведь кино как произведение искусства можно адекватно воспринимать только в среде и пространстве, для которого оно создано изначально – в кинозале, в световой проекции на белый экран. – Таково условие существования этого вида искусства!

Александра Николаевича Сокурова и других художников кино необходимо смотреть только на классическом экране. Это и доставляет эстетическое удовольствие. Вот вам приятно было смотреть «Роль» Константина Лопушанского на фестивальном экране в Зале № 1 «Октября»?

– Да, очень комфортно и атмосферно! Работа оператора и художника по свету потрясает! Там театральный свет, театральные мизансцены, как на старых театральных фото, – аромат раннего классического черно-белого кино начала прошлого века… Туманом задымили виды сегодняшнего Питера, чтобы на ступеньках Апраксина Двора какой-нибудь азер с зимними шапками не попал в кадр…

– Туман там настоящий! Мороз при съёмках был под 50 градусов! Это вообще был подвиг оператора!!! Снимали мы на «Беларусь-фильме» и в Выборге. В Питере почти не снимали, хотя основное действие по сюжету разворачивается именно там. Константин Сергеевич сразу принял решение, что фильм будет чёрно-белый, именно в стиле старинных фотографий (но без патины). Показали мы его впервые на ММКФ потому,.что он  про отечественную историю. Судьба его, разумеется, легкой не будет. Финал первоначально был несколько другой, но режиссёр принял решение оставить сюжет открытым, без выраженного конфликта героя с окружением и его гибели.

– Да, открытый конец – это как-то в духе нашего времени…

– Но информативность в искусстве ничего не решает. Искусство не про информацию, оно говорит со зрителем на языке чувств. Массовый зритель в России нацелен на другое. Массовый кинематограф, к сожалению, оглушает, поражает, удивляет, – но не говорит со зрителем на равных. У нас исчезла культура сопереживания.

Настоящее художественное кино в России не доходит до массового зрителя по причине засилья  частного коммерческого проката. Но мне бы хотелось сделать все, что в моих силах, чтобы кино, которое мы делаем, дошло до моих соотечественников, чтобы оно, несмотря ни на что, несло людям любовь, красоту и праведность, зафиксировало максимально правдивую картину нашей сегодняшней и прошлой жизни – для будущих поколений…

***

Через год я бродила во время кинофестиваля «Послание к человеку» по коридорам  бывшего «Ленфильма» и уж почти бывшего «Пролайн-фильм» в корпусе вдоль Кронверкского бульвара в Петербурге. В бывшей мастерской А.Н. Сокурова работала Ирина Евтеева,  в тёмной комнате, закрытой черным бархатом, она на проекции на стеклянный экран покадрово порисовывала жирным гримом кадры будущего своего фильма «Мелодия струнного дерева» про поэта Вилемира Хлебникова и Первую империалистическую войну…–  а новая война уже дышала и  материализовывалась на юге страны, и старые обшарпанные коридоры «Ленфильма», как старики, сжимались и словно запасали соль, спички и питевую воду в бутылках, и с ужасом думали, куда все это деть и куда положить теперь старые монтажные столы, когда уже нет плёнки, и  куда и как сохранить железные круглые коробки с частями оригиналов фильмов …чуть ли не Ауэрбаха… На полках в мастерской Сокурова стояли «золотые» клетки – не для птиц, а для голов актёров – из «Фауста»! И в одну из них Ирина втолкнула меня… А потом позволила сняться в массовках своего нового короткометражного фильма про Ленинградскую блокаду 1941-1943 года… И меня замотали в шерстяной платок поверх какой-то фриковой винтажной прабабушкиной шляпки (которых в костюмерных «Ленфильма» было немеряно), уверяя, что именно так и ходили ленинградцы во время первой зимы… Но я своей генетической памятью ощутила и знала что-то другое, и что платки носили не так и завязывали не так… Потому что мама моя сама в 7 лет пережила ту первую блокадную зиму в Ленинграде и смерть матери, и детский 62-й дом, и эвакуацию в Ярославской области… И я с детства тискаю её медаль с красно-голубой колодкой, с золотым, как  фон у иконы, Владимиром Лениным на броневике в лучах солнца – медаль «За восстановление Ленинграда»…

Но… «в парках и садах липы шелестят…», – и им позволяют цвести и расти!

И живой и смешкой Сергей Дрейден проносится мимо на своем велике с собакой в корзинке по Литейному проспекту в сторону Таврического сада…

И кажется, что красота и кино в этом городе не кончится никогда. Потому  что это невозможно. Потому что они – дыхание этого города.

Спустя еще 4 года я позвонила Андрею Рейнгардовичу с предложением продолжить наш диалог с поправкой на кинопроцесс в России в настоящее время, но мой вопрос вызвал замешательство на том конце провода:

– Может быть… Не сейчас, не знаю сейчас, что вам сказать… Я сам не понимаю, что происходит… Сейчас… Не знаю, что сказать… И что  делать…

По Кронверскому бульвару так же бежали трамвайчики. Но заветный вход на «Пролайн-фильм» в старом корпусе «Ленфильма» через кафешку с Кронверкского был закрыт, дверь замурована штукатуркой…

Марина Копылова

Материал создан на основе оригинального интервью с А. Сигле 2013 года (Москва, 34 ММКФ) и дописан в 2025 году

(Полная версия публикуется впервые)