Растим детей, и жизнь наша — лесная поляна, налысо вытертая сусличьими бегами по разным делам. А когда прибежишь и видишь, как сменился психологический климат, пока ты бежал, трава на поляне  отрастает, но сменился вкус у питомцев, и вся карусель стоит не на месте, и дом уже напоминает руины, и мечты руинированы, только не принимай близко к сердцу, реанимация не всем помогает, а жизнь дороже. Бери то, что идет к тебе само, — удача — не просто катание на деревянной лошадке, которая никуда не скачет, и на полозьях создает имитацию движения, раскачивается подобно креслу, — удача должна скакать, подобно настоящему коню, выпуская пар на косогорах, — тогда станешь строителем по восстановлению на руинах нового хрустального замка своей мечты. Не забывай, что строить лучше повыше, а то человекообразные обезьяны  имеют неискоренимые привычки не просто теребить красоту изо всей дурацкой мочи, но и  бросаться в нее своей дрянью.

Каждый человек на реке или на море имел счастье созерцать, что делается из песка, в парковой песочнице или во дворе дома, когда по городу из песка едет пластмассовый трактор, то визжит весь строивший его детский народ. Жалко разрушенного замка. Результаты — не просто синяки, конъюнктивит от песка в глазах и прочие неприятности, и непросто выяснение отношений, но и более серьезные последствия. Бывает, мужики подерутся из-за детей, потом напьются и помирятся до следующего раза. Мы не будем говорить о них, чтобы не толочь воду в ступе и, как говорили латиняне, «Ex arena funiculum nectis», что значит по–русски «Плетешь веревку из песка» в значении «переливаешь из пустого в порожнее». В языке русском данная пословица не закрепилась в ее исконном звучании в качестве часто используемой, популярной, но ее значение часто имеет место в поведении русских людей в силу нашего менталитета. В систему общения  некоторых людей «переливать из пустого в порожнее» вошло в привычку. Сколько самообладания нужно человеку, чтобы на пустом месте найти причину говорить, когда уже  все понятно, и гоголевские  Добчинский и Бобчинский, известные болтуны из комедии «Ревизор»,  всегда найдут прототипов в жизни. Но болтовня — способ не рушить материальные объекты, хотя нельзя исключать хрустальных построек в облаках, надо беречь их и «подвозить» побольше хрусталя, чтобы избежать жертв и разрушений.

Что получается из переустройства общества, мы наблюдаем из современной жизни: только возникнет спрос, как понижается уровень дохода населения, и снова уставший ослик, свесив уши, плетется по изъезженной дороге, соображая, как он теперь заработает, когда переключатель проворачивает. Оттого и подрастающее поколение, сфокусировав свой узел знаний, получает щелчок в виде нервных отношений в семьях из—за недостатка средств и возможностей как частая и понятная причина конфликта. Результат — непонимание, даже отсутствие желания понять близкого родственника, одноклассника, учителя и весь мир, который еще недавно кружился возле его интересов. Но не только ребенку непонятно, чем и как он возместит образовавшуюся пустоту в своей жизни в период смены общественного климата, но и взрослый человек теряется, отсюда и возникают вопросы, кажущиеся неразрешимыми.

Дети фантастически безграмотно объясняют обычные вещи в переложении на свое по­нимание. Это не продолжение нас, а истребление нас, но нам, взрослым, помогает наш хрустальный замок, у кого в горах, у кого на облаках. Мало считать их пришельцами не с нашей планеты, они — грани многомерной истины, движутся по русскому ходу развития. Остается пойти путем современного художника и дать отвинтить свою голову, чтобы арт—дизайнер переставил ее на собачье туловище, и тявкать ходить очень тихо, будто музыкально извиняясь, вдоль плинтусов хвостиком вилять, глядя на них и иногда ради приличия просить поощрения в виде мало—мальского понимания. Что толка смотреть им в бессовестные глаза?  Не поймут мотива: мы им Людвига вана Бетховена, а они нам хэви метл. Как же им внедрили это жуткое «по ходу», этот чудовищный произвол извращенной речи из русской в сленговую…? Но пусть хоть так изъясняются, как легче им связать слова, чем будут просто мол­чать, думая о своем, и удивляться, что кто—то не слышит их, когда они молчат. И даже оправданий не принимают они, думают и вправду, их мысли могут прочитать все желающие. Они другие,  не пишут сочинения, оттого что убеждены, что учитель просматривает их на просвет рентгеновским взглядом, «как лингвист», и видит сам их мысли и чаянья. В начале двухтысячных учителя просто хватались за головы, мягко выдворяя  медиков с прививками, пришедших перед контрольной на листочках, так как после этих прививок все, даже отличники, писали на 2 или 3. Глупо искать виноватых в их безграмотности — не просто утешительная мелодия прозрения, а оправдательная логика наших убийц. Их развитие во мно­гом интуитивно: надо же как—то найти варианты сотрудничества и понимания, а это значит, уступить хотя бы каплю им, не отступаясь от своих воззрений.

И тогда самое страшное станет самым смешным: их родители, мы  — просто наша мера покаяния перед Господом, а взаимодействие с ними — тот шар, на котором мы в детстве уле­тали от назидания старших.

Когда мы поняли, что господа реформаторы страны заигрались в новой чехарде политиче­ской игры, то судорожно начали грести к берегу обсушить весла, а детям были просто смеш­ны динамичные движения наших весел, так как они видели нашу динамику со стороны и решили, что в удобных коробках по росту мы им роднее. Давайте, чтоб раньше времени не загреметь в зал прощаний в упаковке, станем современнее и вмонтируем не им, а себе… но что? Их пирсинги, наколки? «По ходу» станем богаче воображением и рассмотрим невидимые речи, написанные в их лицах, узнаем, что они хотят жить без нас, отпустим на другую планету, в другое измерение. Хоть будет,  что спросить, не вызвав у них раздражение некомпетентностью. Им наши попытки остаться наплаву, не упасть в яму руин истории, смешны, они—то не падают никуда, просто играют в «Синий кит», чтобы знать, что к чему, без этой игры не поймут ни Сонечку Мармеладову и наше отношение к этой героине, ни Раскольникова, что неровно порубил процентщицу.

«Скажи, в чем он раскаялся, убогий был?»

«Да, все непонимающие — убогие», — отвечает мать, убирая пистолет и заворачивая его в тряпку, и поглаживая сына по растрепанной голове. Да она скорее себе мозг вынесет, чем ему. Родная кровиночка, испепелившая ослоумием педагогический состав, отбывающий на Колыму, передав все права на обучение «кровиночки» непосредственно производителям оной.

«Не понадобился?»

«Да не то чтобы… Когда смысл не в борьбе, а в примирении, то к чему прения?»

«Уже лаять начинаешь, «аф» сказала», — сочувствует сын. «Не прей, разденься! Это модно».

Пока мать от изумления ловит взлетевшие брови, сын извлекает дробь зубами от безудержной радости. «Что это с ним?», — думает мать, заметив экзальтацию и судороги излишнего восторга. И обреченно закрывает глаза, открыв их поздно утром следующего дня, засыпая с единственным желанием проснуться в его измерении.

Нашу обязанность учиться нам внушали, как нашу вину и ставили перед нами задачи и во­просы, а наши дети нам вменяют условия жизни, двигают нас к краю, располагая свои иг­рушки, подаренные политиками и цивилизацией. Так мы, разукрашенные их лексиконом, по­винуемся их щедрой пропаганде новых путей собственного развития. То есть, не они еще не доросли до определенных моментов своего взросления, а мы «пока дураки». А так как мы — родители, то мы должны формировать речь и мировоззрение наших детей, а не инструменты системы новой идеологической педагогики — учителя под гнетом отчетов, заменяющих основу современной педагогики.

А мы не получаем от жизни времени на общение с нашими детьми, мы работаем, и вся наша деятельность рядом с нашими отпрысками — это скорее приготовить обед, скорее убрать квартиру и как можно скорее выйти из дома, чтобы добраться до работы без опоздания. И мы отчуждаемся, так как наше с детьми взаимодействие не идет навстречу, а, наоборот, от­талкивает нас от них. Наша цель — скорее начать свои дела, уделив крохи внимания детям, а их цель — выслушать домашний урок нотаций и преспокойно отправиться делать свои дела, не вспоминая, кто и о чем им только что говорил.

«Какая разница, — думают они, — сделаю я так или иначе, если проверить некому будет, они же всегда на работе». А позже им родители начинают мешать и раздражать своими жал­кими попытками навести гармонию и доверие в отношениях. Доверят скорее друзьям, чем близким. Близкие люди в сознании подростка встают наравне с врагами, если «лезут в душу» вопросами. Нужен особый подход и предельное чувство такта, чтобы не задеть самолюбие, выплывающее на поверхность у подростка, давящее своей доминантой. Двигаться по воде, не нарушая положения красок на ее поверхности, рисунка жизни. Если постоянно взбалтывать краски, картина жизни ребенка  потеряет четкость, а создавать новую в постоянно ­движущейся атмосфере нагнетания новых интересов, открывающихся непрерывно в возрасте гормональной перестройки, — сложно, и неизвестно, что принесет эта новая картина, когда ауру постоянно взбалтывают все: от учителей до активных соседей и родителей его друзей.

Думать, что сделаешь хорошо для своего подростка, поучая и наставляя, и он в будущем будет… (сейчас что—то произойдет) … благодарен (как, это понятие еще существует?), — перспектива зыбкая. Может случиться так, что до его понимания вашего стремления формировать в нём личность, он разрушит вашу жизнь до основания, и вы ста­нете искать опору и падать в обморок от его несоответствия вашим намерениям и даже в полную противоположность вашим воззрениям. И хотя подростковый возраст ребенка — это короткий промежуток в вашей жизни, но он может оказаться формообразующим в дальней­ших отношениях на годы, гораздо более длительный отрезок времени, поэтому лучше всего уделить как можно больше своего личного времени подростку, чтобы не черпать позже раз­очарование и одинокую старость. Но уделив себя полностью ребенку, вы не обязательно получите желаемый результат, как то уважение, поч­тение и ваша безбедная старость. Дальние страны, длительность обучения наукам и сосредо­точенность в учении отнимут у вас ваше чудо природы, а вам важно быть востребованным, если вы всю жизнь отдавали себя.

Так, скоротав жизнь, получаем одинокую старость, хотя бываем даже и в одном квартир­ном пространстве с нашими потомками. Они далеки от нас даже в их трудных ситуациях, выйдя из которых, они направляются к своим собратьям, друзьям, их родной стихии, коллегам, толпе, в то время как мы живем в мыслях об их счастье, а надо думать о своем. Но мы начинаем думать с воем, когда уже поздно, о своем, личном счастье, заблуждаясь в том, что грубый подросток — это наше будущее счастье. Загуляли мозги в суете, отошла подальше интуиция. Мордой лица окунаемся в то, что породили наши опасения, и так живем, то пригибаясь от психологических перестрелок, то подпрыгивая из—за них, а модные домашние животные думают, что это мы с ними играем и впиваются зубами, олицетворяя собой проблемы с длинными хвостами.

А знаете, как выглядят и что представляют бойцовские натуры подростков, выросших без родителей, не вынесших перегибов перестройки начала 90-х и отошедших в мир иной? Это танкообразные  люди с очень уверенной походкой и видом энтузиастов борьбы с невидимыми и видимыми объектами. Смотрю иногда в эти лица, поцапанные будто кошачьими когтями, ветрами перемен с крупной сечкой ледяных осколков, и всплывает в памяти: «Железный ветер бил им в лицо, а они всё шли. И снова чувство суеверного страха охватывало противника: люди ли шли на смерть, смертны ли они?».

В их памяти остаются глубоко в душе наши новогодние радости и внимание, тепло родного очага. Сколько до подросткового возраста родители и учителя успеют внести доброты и чувства не саморастворенности в своей чудесной работе и отчетах, а растворенности в них, детях и их проблемах, столько эти выросшие дети дадут своим детям и нам. А если наши дети сами растворятся в своих делах, значит, мы вырастили понимающее поколение, любящее свою Родину, от которой мы привыкли в советское время открещиваться, как от стыда. Не от своего стыда, а ужаса за горы переломанных очков на территориях концлагерей, которые сфотографировали для потомков фотокоры с одной целью: помни о вечном. И что для них вечное: устрашение или самоопределение, — это факт нашего участия в их росте. Должно быть самоопределение и наличие понимания изнутри, подкоркой.

И вот это чувство саморастворенности в детях, учениках, не оставляет учителя до конца, являясь ведущей силой личности. И как можно позволить ребенку—школьнику раствориться в проблемах взрослых людей, не понятно многим современникам. Разрешить рожать школьницам — это проверка наличия мозгов у матери, или Россия готовится стать подобием президентской федеративной республики Бразилия, где средняя продолжительность жизни рожающих с 9—ти лет женщин — всего тридцать лет. До 35—ти лет не доживает никто в глубокой провинции, но до 32-х доживают не рожавшие по 11 и более детей (что не характерно для Бразилии в целом, но случается) и не так рано родившие первенца. Правительством предоставлено конституционное право для матерей, родивших и заботящихся о своем ребенке, полностью обеспечиваются все матери, независимо от возраста, количества детей и наличия супруга, но в России нет таких возможностей  в силу климатических условий. Россиянка не может отпустить своего младенца гулять без штанов, как это делают бразильянки. Кроме того, питание россиянок не позволяет надеяться на полное физическое здоровье, в пищу употребляются  продукты, вызывающие опасения министерства здравоохранения. Россиянки, даже самые недалекие личности среди современниц, в ответственный момент привыкли думать головой и проводить время себе на пользу, веселиться с друзьями, ходить в кино, театры, пефомансы, что одобряется министерством культуры, бурно проводить праздники. Жить бедно стало не престижным, и рожать, обрекая себя на бедность, не разумно. Это о России.

Родившая бразильянка, мгновенно обласканная государством  необходимыми пособиями для себя и ребенка, не стоящая в очередях ради его оформления (этим занимаются специальные органы, занимающиеся охраной материнства и здоровья женщин и их семей), не нуждается ни в чем и никогда. Молодая мать в Бразилии запросто залезает на дерево, если поблизости нет отца ребенка или соседей, достает необходимое питание, как то бананы, ананасы, кокосовые орехи, у нее нет проблем с вывозом младенца на прогулку или в поликлинику. Каждый уважающий себя бразильянец готов помочь  женщине с детьми в любое время, куда она скажет, даже если она едет без детей, оставив их на попечение близких людей или знакомых. В Бразилии отношение к детям священно, ни у кого не вызывает отрицательных эмоций плачущий ребенок. В России есть люди, психика которых не выносит детского плача, это обусловлено не только подкорковой памятью о трудном содержании и уходом за новорожденными и подрастающими детьми. Звук детского плача вызывает в таких людях опасность, ярость и попытку изолировать себя от опасности, мгновенно прекратить эти децибелы, звуковое пространство которых берет на себя младенец или ребенок до пяти лет, еще не владеющий достаточным знанием мира. Звук их плача особенный, он идет не от мозга, а от инстинкта.

Более приемлемым для России является сохранение и продление жизни людей, а не система «испортился — меняй на новый», — человек — не автомобиль и не велосипед.

Каждый россиянин хочет видеть своих детей и помогать им своим вниманием, деньгами, наблюдать, как их дети растут и умнеют, получать психологическую помощь от родных детей и давать им свою помощь. А хоронить в 30 — 32 года детей, что привычно в бразильской провинции, — это страшно, такие потери не каждое сердце родителя может выдержать. Когда я услышала о ситуации со смертностью женщин в Бразилии от матери моей школьной подруги, побывавшей там, из—за внучки, я еще раз поняла, как религия знати равнодушна к босякам. Молодых женщин приучают к мыслям о смерти как движении к иному миру, где они узнают почет и уважение, и будут править миром. Об этом рассказала своей бабушке девочка, родившаяся в России и поехавшая с мамой в отпуск позагорать и купаться в море, а получилось так, что пришлось расставаться с мамой, родственниками и страной. Словами великого Шекспира в переводе Бориса Пастернака

«И великие обеты В огне страстей сгорают, как солома».

(«Буря»)

Елена Сомова