Крейслер напрягся ни на шутку, он даже не мог себе хорошо объяснить, как так вышло в его жизни, и что, собственно, произошло. Он только знал, что ехал долгой дорогой в автобусе, в сторону Рио, по огромной, широкой, американской автостраде, наблюдая за тем, как красная земля за окном превращалась в саванны и тропики, оживляя непередаваемый разноцветный пейзаж совершенно незнакомого ландшафта. «Увижу ли Бразилию, Бразилию, Бразилию? Увижу ли Бразилию до старости своей?»

В одной из газет он накануне прочел, что кровавые события прошлой недели всколыхнули беспокойства, началась война наркодилеров с полицией, но ему никак не удавалось сконцентрироваться на этих событиях, а он представлял себе, как поднимется на огромной машине под самое небо, к фигуре Христа, и Сахарной головы, потому как местные люди рассказывали, что в момент, когда человек видит эти самые статуи, и его открывается потрясающий вид с моря, его жизнь словно начинается заново.

Он представлял себе, как поднимется туда, а все невзгоды сразу пропадут, все встанет на свои места, Марианна снова окажется совсем рядом с ним, веселая, ароматная, беззаботная, как много лет назад. Она просто позвонит ему и скажет, что очень по нему соскучилась, давно не видела.

Крейслер представлял себе, как Марианна это сделает, как наберет его номер, стоя у окна, и глядя вниз на асфальт, о который дождь разбивался, что есть мочи, словно это был не нескончаемый тропический дождь, а серебряные ножи, которые, падали как подкошенные, со всей силой врезаясь в красную землю.

С Лаурой Крейслер поссорился. Вернее, не поссорился, а словно отошел, расстался, вдруг осознав, как она была отрешена от всего того, что с ним было связано, не писала, не думала, в общем-то словно пропала с радаров.

Лаура не то, что сторонилась Крейслера, а стала его недолюбливать, то ли обвиняя в инфантильности, то ли осознав, что он просто не так сильно нравился ей, как казалось в самом начале.

Крейслера это почему-то печалило. Словно последняя надежда на что-то хорошее и светлое рухнула, словно эхо тоски по Марианне теперь нашло такое явное новое отражение в удаляющейся Лауре, которая постепенно исчезала из его жизни, медленно превращаясь в тень.

Лаура не была заинтересована в Крейслере изначально. Так ему теперь казалось. Деловая хватка и приятная натура совершенно не предполагала изощренного творческого сознания Крейслера, словно не вдавалось в подробности, не понимало его метаний. Лаура даже не до конца осознала, как Крейслер вдруг отнесся к ней, и какое она произвела на него впечатление. Словно поставив на Крейслере знак-печать «крейзи иностранец», Лаура просто вышвырнула его из памяти, вернее отодвинула на задний план, на всякий случай заменив парочкой новых, прытких знакомых, на которых Крейслер смотрел с улыбкой кентавра, которому нечаянно выбили зубы.

Крейслеру не было обидно. Лаура не могла занимать в его жизни то место, которое принадлежало Марианне, но он с удивлением осознавал, что Марианна, похоже, действительно, любила его по-настоящему, хотя и совсем не общалась с ним. Словно находясь подле него, она вступала с ним в переписку и взаимоотношения, проживая с ним свою жизнь, была ли она рядом или нет. Приезжала, въезжала, уезжала, писала, молчала, даже может быть чуть-чуть обманывала.

Нет.

Этого не могло быть никогда.

Марианна в принципе не была способна на обман. Она никогда не говорила неправды, никогда ничего не скрывала. Она словно воспитывала в Крейслере его внутренний мир, шлифовала его, помогала ему постичь самого себя, то есть Крейслера, лишь изредка удаляясь из его поля зрения, чтобы заново впрыснуть в его кровь новые силы по возвращении.

Он теперь с необыкновенной благодарностью стал думать о Марианне, о том, как внимательна она была к нему, как продуманно разговаривала, как заботилась о каждом его желании, как предугадывала все шаги, мысли, поступки и намеки. Марианна в общем-то относилась так к очень многим людям.

Нарочитое равнодушие Лауры словно поставило последние точки над «i», лишив Крейслера каких-либо сомнений. Но ему все равно было вдруг отчетливо грустно от одного осознания того, что так бывает, и все так неоднозначно. И тоска по Лауре все-равно нет-нет, да прорывалась, словно присутствовала в нем теперь всегда.

Все разламывалось. Ускользало. Он вспомнил, как спешил к Лауре, представляя, как расскажет ей какие-то события из своей жизни. Вспоминал, как был ею очарован, как радовался ее присутствию. Лаура, да-да, именно так он думал, словно захотела вдруг доказать Крейслеру, что его в принципе не существовало, и существовать не могло, что он ошибся, и никакого отношения специального к нему она никогда не имела, и ничего не испытывала.

Когда они только познакомились, Лаура была лучезарной, бойкой, смелой. Сама назначала Крейслеру свидания, смешивая русские и иностранные слова, задевая в нем внутреннее желание ребенка беспричинно и постоянно играть.  Он как-то даже не думая, вдруг поверил, что Лаура была к нему неравнодушна. Это словно польстило ему, и льстило долгие два года их знакомства, словно понравилось, пробудило силы. И он как будто бы захотел сам все начать заново, и обманулся теперь, ощутив все одиночество ее равнодушия, и абсолютного нежелания приближаться.

Лаура знакомила его с бесконечным количеством новых друзей, от чего Крейслеру было тошно. В какой-то момент она даже представила его своему новому знакомому, что Крейслеру не просто не понравилось, а совершенно выбило из колеи. Кстати, подумал Крейслер, это человек Лауре очень подходит. И это осознание того, что тот другой человек Лауре подходит, опечалило его еще больше, словно почва вдруг была выбита из-под его ног, еще не окрепнув и не застыв как глина после обжигающе алой топки старинной чугунной печи.

Марианна всегда была реальной. Она брала на себя труд реальной жизни и реального человека, помогала, звонила, словно всегда оставалась в реальном режиме присутствия. Марианна была и жила, участвуя в жизни Крейслера, о чем он, возможно, раньше как-то даже и не подозревал.

Лаура словно доказала Крейслеру, что любви не может быть, в принципе, отношений быть не может, словно вычеркнула из жизни любой намек на сближение или доверие, надежду на что-то, что может последовать, поставив на каждом совместном событии их жизни рациональный эпитет «сверхсила».

«Я буду… Я буду», — вдруг понимал Крейслер. И, осознавая это, он снова и снова пытался дышать и вздыхать, ощущая странно зародившуюся радость от какого-то полного провала Лауры, внутреннего торжества новой встречи с Марианной. Новую силу своего перерождения.

«Так хорошо, что так!» — думал Крейслер, снова глядя на красные поля в окно, пытаясь улыбаться пробегающим мимо полям. – «Вот и нет никаких сложностей вообще!»

Крейслер всматривался в пейзаж за окном, чуть прищурив глаза от вечернего света, думая о том, каким перед его глазами предстанет Рио. Рио он не бредил, как делали очень многие люди на свете (хоть раз побывать в Бразилии), но он явно представлял себе, что город полностью его переродит, пусть не было тех радужных ожиданий и представлений о городе, пусть не было никогда и быть не могло.

Звуки полицейской сирены остановили странные мысли. Он весь напрягся, словно не знал, что делать дальше. Красивая девушка в полицейской форме осматривала автобус. Горы, которые открылись взору после мыслимой границы, отличались красотой и масштабностью, они были нереальными в своей высоте, переливанием цветов, от темно-коричневого, до светло-пепельного, отражаясь на фоне голубовато-белого неба, странными бликами. Они были совершенно иные, непохожие ни на что.

Марианна позвонила Крейслеру как раз в тот момент, когда он пытался собрать воедино ее и свою жизнь, осознавая, что жизнь эта была прожита не зря, и что кроме Марианны в его жизни больше ничего не было. Но постепенно, глядя на эти горы вокруг, Крейслер вдруг ощущал, вновь и вновь, неумолимое единение с природой и вечностью, словно все те годы, что связывали его с Марианной сконцентрировались в один тугой узел, в котором собралась вся энергия их расставаний и встреч.

Марианна давала этот воздух. Марианна умела любить и давать свободу.

«Милая моя Марианна!» — сказал сам себе Крейслер, весь напрягся, сжался, вспоминая то ощущение тепла и света, которое появлялось каждый раз, когда Марианна была рядом.

Лаура вновь забилась, за-лучилась в поле зрения Крейслера на следующий день, когда он уже вдыхал простор пляжа и моря, удивляясь широте ландшафта Копакабана, его бело-желтому песку, и странным очертанием гор, с их склонами, видами, прозрачным раскаленным воздухом, и той свободы разгульного и свежего запаха океана, который есть только на Атлантическом океане, в Лиссабоне, или на Восточном побережье американских штатов, где вот такое же ощущение дыхания, которое словно проникает во все тело, собирая его заново из мельчайших осколков.

Лаура была далеко и не слышала Крейслера, словно не видела его, и не хотела понять, как была для него важна, все это время.

Крейслер насупился, с усилием глядя в окно. Как будто бы пробегающий пейзаж, красно-синие огни давали о себе знать, возбуждая воспоминания о таком количестве разных жизненных историй.

Он вспомнил, как когда-то приехал на далекий остров, и как ждал встречи с Марианной, и как все эти годы она зажигала в нем внутренний свет, переполняя душу особыми красками. Вновь и вновь, в нем загорались радужные воспоминания, сохраняя в сердце странные переливы чувств, эмоций, иногда прямо противоположных друг другу, совершенно не соответствующих друг другу, словно дополняющие друг друга, но и отталкивающие, разрушая и собирая внутреннее ощущение единства.

А потом, все также глядя в окно, Крейслер вдруг понял, что у него никогда не было ничего кроме Марианны, не было никого и ничего, кроме ее каждодневного присутствия и вдохновения. Что Лауру он придумал, ничему у нее не научился, и просто ошибся, впустую потратив время. Он понимал еще и еще раз, что чуда никакого не будет, что Лаура занята своей семьей и работой, и у нее нет ни одной секунды подумать о нем дважды, так как она совершенно не привыкла вникать глубоко в сознание других людей, и даже, возможно, не знает, что это такое.

Он понял, что ее доброжелательность очаровывала, но совершенно его обижала и разрушала, потому как Марианна, создав его, как талантливый художник создает красивую статую, была с ним рядом во всех эпизодах его жизни, заполняя их своим дыханием, чутьем и участием. Он весь сжался от воспоминания о том, как Лаура разговаривала с ним, словно торопилась уйти, так и не пригласив выпить в гостинице кофе.

Разбитый и усталый, он отбрасывал свои мысли о Лауре, прикладывая к этому усилие, осознавая, что ее присутствие могло привезти к самым печальным последствиям. Но мысли о Лауре вновь и вновь возвращались в его сознание, как будто бы она вовсе не отпускала его, хотела видеть рядом, совершенно не заботясь о том ощущении одиночества, которое порождала своими присутствием, деятельностью, расчетливостью, словно не понимая, до какой степени в ее окружении ему становилось плохо.

***

Неожиданное посещение дома в Рио все полностью изменило. Глядя на океан, и рассматривая старые фотографии огромных трансатлантических лайнеров рано утром, Крейслер, словно погрузился в другой мир, полностью отбросив будни, сосредоточившись на моменте.

Молодой юноша из Боливии, красивый как бог, показывал ему снова и снова чьи-то чужие фотографии, чьи-то странные картины. С них смотрели важные дамы XIX века, которые обнимали своих сыновей в панамах, и махали нам, спустя столько столетий, говоря об одиночестве, памяти, и бренности всего мира.

На мебели в этом роскошном доме лежала столетняя пыль. Крейслер представлял себе, как, умирая, очередная семья странных обитателей дома, перевозила сюда свои вещи, раскладывая фотографии, устраивая старинное пианино под картину, написанную масляными красками известным художником века два назад. Больше всего Крейслера поражал вид на океан, огромные волны, скалы, распахнутое окно во всю стену. Словно история про лайнеры и «Титаники» (на столе лежал цветной огромный фолиант, целая книга с рекламными проспектами круизов) оживала воочию, и Крейслер уже слышал звуки двигателя, и видел капитана и команду, в белых кителях, спешащих к своим пассажирам на роскошную палубу первого класса.

Крейслер снова почувствовал щемящее ощущение тоски и недоговоренности. Он вспоминал свои прошлые встречи, схожие дома, в которых селились, кто попало, откуда словно вываливалась пыль столетий жизни аристократических домов, и в сердце вновь и вновь бились отчаянные воспоминания прошлых встреч, и тех несоответствий, которые подготавливала каждая история. Он словно вспоминал все эти странные встречи, странных людей, которые попадались на его пути, радовался им и удивлялся, глядя на себя со стороны.

Он снова искал в себе силы увидеть Марианну, и никак не мог понять, повлияет ли встреча с Лаурой на их взаимоотношения или нет. В этой неуверенности, тоске по Лауре, и осознании ее неумелости, в этом понимании недостижимости Марианны, он вновь и вновь подходил к распахнутому окну и смотрела на Атлантический океан.

Посещение Пан де Асукар Крейслера возродило. Он словно вдохнул заново свою жизнь, словно карабкаясь по горам, в огромном лифте над океаном. Странное безмолвие и обилие бело-синих яхт, делало пейзаж исключительно нереальным, словно Крейслер участвовал в каком-то потрясающем кино, в котором играл новую роль.

Когда вечером в большом доме с распахнутыми окнами на океан зашуршали и забегал тени, он вспомнил вдруг Томаса Манна, и все те многие книги, в которых рассказывали о падении известных и богатых семей. В третьем поколении владельцы роллс-ройсов могли уже не беспокоиться о своих фабриках и пароходах, просто деградировать, превратившись в этих слабохарактерных, но все же милых и привлекательных странных обитателей забытой земли, притаившихся в пыльном доме, в поисках теней и чужих жизней.

Долги и разорение, последовавшие за бешенным растратами, словно повисли над этим домом, создавая ощущение полного одиночества. Свое падение Крейслер ощущал в пристальном взгляде толстого господина, грузно сидящего в кресле, чья фотография полубога в юности, висела здесь же, на стенке, вместе с фотографиями бабушки и дедушки блондина, который превратился теперь в жалующегося старика, требующего помощи.

Крейслер не сразу осознал, куда он попал. Дом словно распахнул ему объятия, но потребовал взамен нереальных усилий сочувствия. История дома, с его трагедиями, ресторанами на взморье, с белым вином и ощущением украденного счастья, причем украденного из кинофильма, словно погрузила Крейслера в состояние полудрема, в котором он снова мечтал о встрече с Марианной, надеясь, что когда-нибудь странные будни его встреч и медленно текущей жизни, вдруг закончатся.

Высосанный, выжженный, неухоженный и совершенно потерявший контроль над ситуацией, он только вновь мечтал увидеть Марианну, вдохнуть аромат ее волос, ощутить ее присутствие и влияние на его. Он мечтал вернуть себе ту уверенность, которая была вдруг потеряна от нелюбви Лауры, словно утрачена навек. Схожее ощущение оставлял этот странный богемный дом в Рио, который был выставлен на продажу, словно последние владельцы пытались избавиться от него, заметая следы чужих ошибок, пороков и трагедий.

Крейслер вдруг почувствовал невероятную и совершенную жалость к обитателям дома, и одновременно ощутил тяжесть от мысли, что помочь его странным обитателям он совсем не может. Он вновь и вновь обращался мысленно к опыту своей жизни, и вновь не мог найти ответ ни на один из мучавших его вопросов.

«Какие тонкие, ранимые люди живут в этом доме», — снова подумал он, глядя на приветливые лица таких приятных и дружелюбных людей, приютивших его, словно ждущих его прибытия, словно нуждающихся в его заботе.

Красота взгляда каждого из обитателей дома, словно ставило жизнь на новый уровень, заставляя Крейслера задумать обо всем, ощущая, что человек может быть словно ребенок, ранимым, мягким, обманутым, но все равно ищущим и мечтающим обрести любовь и понимание.

«Больше нет ничего, кроме любви. Нет ничего кроме Марианны. После смерти есть только любовь», — повторял про себя Крейслер, уже в самолете, поднимаясь вверх, в голубое небо, глядя на приближающиеся просторы океана и раскинутые коричнево-красные горы.

«Все еще будет, будет!» — уговаривал себя Крейслер, в который раз понимая, что без Марианны он совершенно ничего не может, и дышать не может, и существовать не существовать. И что он должен крепнуть, чтобы уметь ее поддержать в каждую минуту жизни, в каждую минуту напряженной жизни. Как ему на один день удалось своим вниманием, заботой и пониманием поддержать обитателей этого странного дома, он и сам не знал, но это тоже было какое-то чудо.

Лауры исчезла с радаров, как самолет, вошедший в штопор, и Крейслер к своему удивлению, осознавал, что даже это было явно и абсолютно — к лучшему. Без Марианны бороться далее не имело смысла, и, несмотря на все доводы рассудка, он вновь и вновь думал о том, до какой степени ее присутствие в его жизни было важным и решающим.

«В общем-то я и сам – часть этого странного дома на побережье Атлантического океана», — подумал вдруг он.

Взмывая в серебряном джете над Рио, он еще раз вспомнил о том, как странно повели его новые друзья себя в этот единственный день их встречи, как главный приглашающий вдруг удалился, чтобы беседовать с молодой девушкой, и как важно каждую минуту этой странной жизни, помогать людям в их бедах, горестях и заботах, кто бы они ни были.

«Марианна! Я буду любить тебя всегда! И никого никогда важнее и дороже тебя не будет!» — прошептал мысленно Крейслер и уперся головой в иллюминатор, вновь и вновь, всматриваясь в море, не в состоянии наглядеться на белые пароходы и яхты нереально красивого города на взморье, раскинутого всеми головами и телами старых миров по всем просторам своего тайного и преступного в дикой красоте существования.

Город осушал бокал за бокалом белое вино, и розе, тонул в гуле бесконечных трансатлантических пароходов всех столетий, словно оживляя все те мгновения, когда они пришвартовывались к берегам, и вновь уходили навсегда в далекие дали, призывно подмигивая своими зелеными огнями волнам, соли ветра и уменьшающимся на пристани пассажирам.

Город танцевал в ярких и незримых огнях ночи, вдыхая рокот гитар и четок, а публичные заведения, раскинутые по всему побережью, с еды, океана и преступления, словно в ощущении любви и предательства, вновь распахивали свои объятья, удивляя каждый раз чем-то новым. Гул мотоциклов, лодок, людей и экстаза заново дышали любовью и смертью, словно марево на раскаленном солнце стирало все, что на этом солнце когда-либо было написано.

«Я совсем ничего не знаю!» — повторил про себя Крейслер, вновь ощутив, как ему не достает Марианны, и как многое он еще должен сделать, чтобы заслужить ее любовь и уважение.

Нина Щербак