Философический этюд

«Res nullo alio modo vel ordine a Deo produci

potuerunt quam productæ sunt» (Eth. I, pr. XXXIII)

Benedictus de Spinoza

«Вещи не могли быть созданы Богом никаким

другим образом и ни в каком другом порядке, чем

произведены»

Бенедикт Спиноза

Нить или миф Зороастра?

История европейской (по существу, греко-римской) философии таит в себе много загадок и темных мест, так что исследователь, предпринимающий попытку совершить странствие к ее первоначалу, как завзятый капитан или шкипер судна, всегда может наскочить на подводный риф или сесть на мель в бескрайнем океане неведомого. XIX столетие все же смогло подсветить сей путь, сумев расставить маяки в дальней перспективе и еще больше раздвинув границы искомого: благодаря Фридриху Ницше европейская философия увидела свои основания в индоиранской зороастрийской традиции, и если историософски подойти к умозрительному прорыву автора «Так говорил Заратустра», то приходишь к парадоксальному выводу, что первым, назовем очень условно его подготовительным, этапом развития того знания, впоследствии названного философией, был индоиранский или, если угодно, зороастрийский, когда выдающимся мудрецом, происходящим, как считается с Южного Урала, Заратуштрой закладывался фундамент религиозного видения, победившего в библейский период, который мы называем монотеизмом, естественно в его тринитарном истолковании. Далее мы поясним как это все связано с Анаксимандром. Обособление философского понимания, на котором настаивал Мартин Хайдеггер, характерно уже для исходного классического этапа эллинской философии (Первой Платоновской Академии), тогда как во времена Анаксимандра (конец VII – середина VI вв. до н. э.) господствовал еще религиозно-философский синтез. Хотя, конечно же, сама тенденция выделения философии как особого вида знания восходит именно к этому отрезку античной истории, о чем писал еще на заре 80-х гг. прошлого столетия замечательный русский философ Арсений Чанышев (1926-2005): «Мудрость “семи мудрецов” нельзя отнести ни к науке, ни к мифологии. Здесь, по-видимому, проявился третий духовный источник философии, а именно — обыденное сознание, в особенности то, которое достигает уровня житейской мудрости и которое проявляется в пословицах и поговорках, поднимающихся иногда до большой обобщённости и глубины» (см. Чанышев А. Н. Курс лекций по древней философии: учебное пособие для студентов и аспирантов философских факультетов и отделений университетов. – М.: Высшая школа, 1981). С другой стороны, едва пробиваясь на свет Божий в этот период, будущая философия уже испытала на себе соблазн эзотерики и тайных знаний в лице «возвышенного змея» – Пифагора (ибо так с древнегреческого переводится имя сего великого ученого и мыслителя, основоположника тайных обществ, являвшегося младшим современником Анаксимандра). Оказывается, не только человек обладает собственным змеем, но и отдельные отрасли человеческих знаний.

Но ведь «Рождение трагедии из духа музыки» Фридриха Ницше – это о том времени, когда первоначальный синтез, в котором пребывало мифологическое сознание, начинает обособлять науки и искусства, когда объединяющим началом для них становится космос и пронизывающий его Логос, – и все это в своей интенсивной гармонической сопряженности, согласии муз, когда в бездне бытия творится со-бытие, и бренный человек вдруг зрит просвет (свечение) – истины, ἀλήθεια: «<…> Открылась бездна звезд полна; | Звездам числа нет, бездне дна | <…> Се хладный пламень нас покрыл! | Се в ночь на землю день вступил!» (Михаил Ломоносов, Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния). Поразительно, но только Логос, по мнению Хайдеггера, обладает предвечным бытием, независимым от движения-времени, однако на земле имели место сроки его неприкосновенности, сокровенности (Verborgenheit), когда путеводной нитью к нему служил – миф. Наконец, время Анаксимандра и Гераклита Эфесского есть период раскрытия (Aufdeckung, Offenbarung) Логоса в эллинской ойкумене, когда постепенно спадает его доселе окутывающий покров в виде мифологемы. Согласно Хайдеггеру, на что указывают прежде всего его аллюзии и прозрения, изречение Анаксимандра уже подчинено внутреннему логосу, но и пронизано предвечным Логосом. В таких случаях нить не нужна. Но для чего она остается? Прежде всего, для указания на преемственность, проблематику которой Хайдеггер намеренно отсек, сосредоточившись сугубо на сформировавшемся мировоззрении милетской натурфилософии. Напротив, Фридрих Ницше, учитывая его историко-филологическую основательность, наверняка бы воспользовался нитью Ариадны, дабы пусть и гипотетически прильнуть к истоку Анаксимандровой мудрости. У Мартина Хайдеггера (как, впрочем, и у Льва Шестова с его адогматизмом «Апофеоза беспочвенности») – объективный страх перед историзмом; у Фридриха Ницше – «веселая наука», умелое обращение с историзмом филологии, растворяющемся в мифе, смелость воспользоваться нитью, когда на ее конце нас ожидает уж точно… не Минотавр.

Μίτος της Αριάδνης – нить Ариадны по-древнегречески. К сожалению, современные этимологические словари не сообщают нам о родстве слов μῦθος, миф, и μίτος, нить, и их укорененности в индоевропейской языковой общности. В сумрачные годы затмения Логоса в Советской России философ и филолог Яков Голосовкер (1890-1967), земляк Михаила Булгакова и Льва Шестова, обратился к исследованию логики античного мифа, что его привело к произведению Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра»: этот перевод увидел свет только в 1994 году (к слову, Яков Голосовкер переводчик сочинений Фридриха Гёльдерлина «Гиперион» и «Смерть Эмпедокла», особо почитаемого писателя Мартином Хайдеггером). Впрочем, сравнение и сопряжение философской концепции «имагинативного абсолюта» и существования Голосовкера с учением о бытии Хайдеггера – иная тема, которой мы посвятим в будущем отдельную работу.

И все же Кир Великий…

К 546 году до н. э. (а это год смерти философа Анаксимандра) Лидийское царство, от которого зависел греческий полис Милет, вошло в державу персидского царя Кира II Великого, прославившегося тем, что в 539 году до н. э. он отпустил еврейский народ из начавшегося в 597 году Вавилонского пленения в Землю Обетованную, за время которого еврейская духовность и религиозность провиденциально подверглись влиянию другой монотеистической религии – зороастризма. Некоторые исследователи полагают, что тайная мистико-каббалистическая традиция устной Торы как раз и возникла в результате воздействия религии магов на иудаизм. С другой стороны, на наш взгляд, испытало оное воздействие тогда еще мифологическое сознание малоазийских греческих мудрецов и как итог – мы видим милетскую натурфилософию. Разумеется, это всего лишь гипотеза, но между милетской натурфилософией и знанием семи мудрецов Эллады уже интеллектуальная пропасть, тогда как в рационализированном учении Гераклита Эфесского о Логосе и огне в основании проявляются контуры древнеперсидской религии. Впоследствии священные книги персов подвергались неоднократным редакциям со стороны жреческого сословия, и уже в нашу эру, особенно во времена Сасанидов, зороастризм превратился в этноконфессиональную общность, ожесточенно боровшуюся с кафолическим христианством Восточно-Римской империи, но во времена Кира Великого – все было по-иному. Последний всплеск зороастрийского монотеизма – поклонение волхвов (магов) Царю Христу или Саошьянту (Спасителю по-авестийски), после чего зороастрийская религия постепенно сходит на нет, чтобы в VII-VIII вв. н. э. стать жертвой для ворвавшегося на пределы Центральной Азии из знойных аравийских пустынь ислама. Однако в иудаизме и христианстве запечатлена их связь с зороастризмом, в том числе в учении об Амешаспента, семи святых духах (ангелах), содействовавших Творцу в созидании Вселенной. Нам осталась сказать об этом и в отношении младой в ту пору эллинской философии, ведь ее золотой период начинается как раз с Анаксимандра Милетского и Гераклита Эфесского, т. е. со времени обладания Киром Великим Лидией и греческими полисами, в ней находившимися.

Лабиринт истока

«Лабиринт» – собственно так озаглавил проблематику единственно сохранившегося изречения Анаксимандра Лев Шестов во второй части своего сочинения «Власть ключей». Русский философ разбирает его без опоры на литературно-исторический контекст, тогда как Мартин Хайдеггер, стремясь достигнуть чисто философского разрешения этой проблематики, вообще изолирует его от оного контекста. В обоих случаях действительно получается лабиринт, выход из которого, вероятно, возможен только благодаря нити Ариаднны, коей, наверное, и мог бы послужить вышеуказанный контекст, но…

Вопреки всему смыслу и античной мифологии, и последующего выдающегося развития античной философии – последняя у Шестова и Хайдеггера оказывалась плодом случая или его уплотненного выражения – произвола! Такой подход, разумеется, не нов. Он мог возникнуть под влиянием Освальда Шпенглера и его «Заката Европы» (1918 год) или того же русского ученого Николая Данилевского, утверждавших культурно-исторические типы вне связи их с мировым древом человеческой культуры. Сама идея отказа от «власти ключей» в трактовке античной философии (традиционных, в основном средневековых и более поздних ее истолкований), а отсюда и обособление ее положений, верна по преимуществу. Однако это совсем не означает запрет на поиск истока самого положения, пусть порой мы и движемся в неведомом, ведь векторы обоих действий у нас разнонаправлены:

его последующие истолкования ←философское положение→ его исток

Итог. Согласно Льву Шестову и Мартину Хайдеггеру, собственно западная или европейская философия – всего лишь дитя роковой случайности, стечения обстоятельств, сложившихся в VII-VI вв. до н. э. в малоазийских эллинских полисах, в том числе Милете и Эфесе. Без данной случайности возможно бы и не было европейской философии, либо она обрела бы совершенно иные форму и содержание. Подобный подход конкретизирует вопрос, высвечивая его частные самобытности, но отдает на волю произвола его последующее развитие. Вообще, как для Хайдеггера, так и Шестова, характерна философская парадигма: произвол → экзистенция → бытие; причем как бы отрицая Провидение, они умаляют и роль необходимости, всегда сопряженной с последним. Перед нами налицо явление пантеистического экзистенциализма, когда роль божества играет бытие в его разновеликой проекции на сущее. Подобная галограмма напоминает нам каббалистическое древо сефирот, служа свидетельством увлеченности юного Хайдеггера латинским переводом «Книги Зогар», выполненным евангелическо-лютеранским мистиком Христианом Кнорром фон Розенротом (1636-1689). В подобном общении через столетия талант, помноженный на талант, способен привносить в науку совершенно новые и поразительные учения и открытия, что мы и видим на примере зрелого Мартина Хайдеггера.

И все же, является ли западная философия результатом случайности, произвола, потенциальной возможности ἀλήθεια, блеснувшей одномоментно своим просветом на определенном отрезке движения-времени? Полагаем, что для Мартина Хайдеггера этот вопрос был решен в рамках его концепции экзистенции – сущего – бытия. В меньшей степени это относится к Льву Шестову, в отличие от Хайдеггера до конца не отказавшемуся от теологической терминологии и вовлеченному в библейскую проблематику, правда, видящему ее своеобразно. Поначалу Лев Шестов зачарован и увлечен «безумным» иррациональным пантеизмом Якоба Бёме, который изживает во второй период своего философского творчества, тогда как Хайдеггер сторонник устремленного в «ничто» гораздо более рационального пантеизма Мейстера Экхарта, служившего реакцией немецкого мистического монашества и духовенства против победившего томизма, ставшего «иссушать» римско-католическую теологию средневековья, когда религия стала постепенно трансформироваться в обрядово-этическую риторику, все больше и больше теряя свою соль, пока, наконец, не прозвучал в XX  столетии девиз неотомизма о замене религии на философию. Неотомизм прожил всего лишь от Первого до Второго Ватиканских соборов: змея в очередной раз сбросила свой устаревший интеллектуальный хвост. Собственно, к Фоме Аквинскому и возводится так называемая “potestas clavium”, «власть ключей», в истолковании как античной философии, так и библеистики, что оба философа солидарно критикуют, отвергая сами эти «ключи». Подобный подход позволяет обоим преодолеть «лабиринт» в отношении Анаксимандра: на его результат мы постараемся пролить свет в завершении своего комментария.

Встречи Мартина Хайдеггера со Львом Шестовым*

Здесь весьма важно упомянуть о состоявшихся встречах Мартина Хайдеггера со Львом Шестовым и отметить синергию, которая в ходе них могла возникнуть между обоими философами. Однако еще раньше Лев Шестов увидел в Хайдеггере родственную по мировоззрению фигуру, когда рассказывал о нем в письме психоаналитику Максу Эйтингону (1881-1943) от 14 июня 1928 года:

«Я хлопочу о своих делах и, сколько могу, работаю. Heidegger — хотя и трудно читается, но не жаль потраченного времени и труда. По всему видно, что он настоящий преемник Гуссерля. Если у него хватит подъема, он даст много интересного и значительного. Досадно, что еще не опубликована 2-я часть. (Фане, 1.06.1928).

Пока стараюсь одолеть привезенные мною из Германии книги. Heidegger’a уже одолел [вероятно, «Sein und Zeit»]. Книга, действительно, необычайно интересная. Но это не «феноменология», а попытка провести под флагом феноменологии в область философии самую нефилософскую… контрабанду –   библейское сказание о грехопадении и первородном зле (выделено мной – В. Т.-Г.). Читал ли Гуссерль эту книгу и, если читал, что он о ней думает. Я этим крайне заинтересован, конечно. Очень может быть, что осенью мне снова придется встретиться с Гуссерлем. Швейцарский студенческий союз предлагает мне в начале ноября прочесть лекцию о Толстом [в Берне], в Цюрихе, Базеле и нем. Фрейбурге. Я соглашаюсь, главным образом, ввиду того, что мне хочется еще раз встретиться с Гус. – а, может быть, и познакомиться с Heidegger’oм, который осенью уже должен быть во Фрейбурге. Очень все это интересно».

С Мартином Хайдеггером Лев Шестов познакомился 8 ноября того же года накануне своей лекции во Фрайбурге, на которой присутствовали Гуссерль с Хайдеггером. Эту встречу он описывает много лет спустя в статье «Памяти великого философа», посвященной Гуссерлю:

«Я уже все дела здесь сделал – виделся и с Гуссерлем, который необыкновенно сердечно меня встретил, и с Неidegger’oм, которого Гуссерль к себе пригласил и у которого я вчера целый вечер просидел. Все было необычайно интересно, расскажу, когда приеду. (Ловцким, 9.11.1928).

Когда мы встретились с Хейдеггером у Гуссерля, я привел ему отрывки из его произведений, которые, на мой взгляд, подрывали его систему. В этом я был глубоко убежден. Тогда я не знал, что написанное им отражало мысли, влияние Киркегарда, что личный вклад Хейдеггера состоял лишь в стремлении заключить эти мысли в рамки гуссерлианства… Не знаю, может быть, его доклад «Was ist Metaphysik» был последствием нашей беседы…

Когда Хейдеггер ушел, Гуссерль снова обратился ко мне и заставил пообещать, что я буду читать Киркегарда. Я не понимал, почему он так настаивал на моем знакомстве с Киркегардом, так как философская мысль Киркегарда не имеет ничего общего с мыслью Гуссерля. Сейчас мне думается, что он хотел, чтобы я читал Киркегарда для того, чтобы я мог лучше понять Хейдеггера. (Фондан, стр. 114).

Во время моего пребывания во Фрейбурге, Гуссерль, узнав от меня, что я совсем не читал Киркегарда, с загадочной настойчивостью стал не просить, а требовать от меня, чтоб я познакомился с произведениями датского мыслителя. Как случилось, что человек, всю жизнь свою положивший на прославление разума, мог толкать меня к Киркегарду, слагавшему гимны Абсурду? Гуссерль сам, правда, познакомился, повидимому, с Киркегардом лишь в последние годы своей жизни: на его работах совершенно не видно следов знакомства с каким бы то ни было из сочинений автора «Entweder-Oder». (Памяти великого философа, стр. 306)».

Далее очень любопытна оценка Шестовым речи Хайдеггера «Was ist Metaphysik» («Что такое метафизика»), прочитанной последним во Фрайбургском университете 24 июня 1929 года. О ней Лев Шестов пишет Ловцким:

«Она вышла… шесть недель тому назад — очень она любопытна. По-моему, хорошо было бы, если бы подарить ее М.Е. [М.Е.Эйтингону] от моего имени: она стоит, верно, 1-1,50 м., т. к. в ней всего 26 стр. И хорошо было бы тебе прочесть, как он там, словно осуществляя то, что я ему при свидании предсказывал, заявляет о том, что «в водовороте изначальных вопрошаний растворяется логика», что «власть логики кончается в философии», что наряду с мыслящим отрицанием и глубже его есть твердость противодействия, острота отвращения и т. д. (26, 22 и 12 стр.). Словом, Гуссерль взрывается самой феноменологией. Это было бы и вам и М.Е. очень интересно. (22.01.1930)».

Совершенно парадоксально, но роднит обоих философов, Мартина Хайдеггера и Льва Шестова, именно выдающийся датский экзистенциалист Сёрен Кьеркегор. Оба философа volens-nolens использовали концепцию «диалектики косвенного сообщения» Кьеркегора, позже легшей в основу диалектической теологии, ярчайшими представителями которой стали швейцарцы Карл Барт и Эмиль Бруннер. Наиболее близким в иудаизме к этому течению оказался немецкий и израильский философ-экзистенциалист Мартин Бубер (1878-1965), младший современник Льва Шестова. На самом деле, это возвращение к выражению Тертуллиана “Credo quia absurdum” («Верую, ибо абсурдно») – последнее и имел в виду Лев Шестов, когда назвал Серена Кьеркегора «слагавшим гимны Абсурду». Разумеется, в этот Абсурд русский экзистенциалист вкладывал совсем иной смысл, нежели тот, что может обычно восприниматься. Впрочем, именно так же его понимал и Мартин Хайдеггер, на что сразу же и обратил внимание Лев Шестов (см. выше).

В 2-м томе воспоминаний «Жизнь Льва Шестова» (1975 год) его дочери Натальи Барановой-Шестовой отмечается еще несколько встреч русского экзистенциалиста с Мартином Хайдеггером. Однако философы, хоть и питали друг к другу неподдельный профессиональный интерес, по-человечески не сошлись между собой, а посему и подробности сих любопытных пересечений канули в Лету, поскольку в последующем оба визави предпочли о них умолчать. В таких случаях всегда утрачивается невосполнимое.

Предел философии. Изречение Анаксимандра

«wir werden uns nicht zu der Überzeugung entschlessen, es sei

psychologisch möglich was logisch und geometrisch widersinnig ist»

Edmund Husserl (II, 215)

«Мы не решимся утверждать, что психологически возможно

то, что абсурдно с точки зрения логики и геометрии»

Эдмунд Гуссерль

Но что для Хайдеггера бытие, если отойти от его аллюзий и зачастую косвенных определений? На наш взгляд, это время-движение в потенции, когда оба явления неподвижно существуют слитые воедино, тогда как обособление, дифференциация последних дает или порождает сущее, обращаемое в круговороте – цикличности. Здесь вполне себе присутствуют и логика, и геометрия. Оттуда же из потенциала времени-движения или бытия, который метафорически напоминает дозороастрийское божество Зервана-Акарану, начало всех вещей – ἄπειρον, беспредельное, откуда по Хайдеггеру происходит и последний Бог. Собственно, это определенный τόπος в ἄπειρον, характеризуемый раскрытием своего потенциала в просвете (свечении), порождающем ἀλήθεια. Но над всем этим есть, разумеется, нечто, что приводит в действие сам потенциал – ὃ οὐ ϰινούμενον ϰινεῖ – то, что движется без движения – неподвижный движитель или первая беспричинная причина. То, как понимает Абсурд Тертуллиана с Сереном Кьеркегором и Лев Шестов. В философских пантеистических эвфемизмах Хайдеггера это, на наш взгляд, соответствует пра-бытию (Seyn). Другой причины обоснованности последнего не существует. Тем самым Мартин Хайдеггер преодолевает пантеизм, а его пра-бытие парадоксально совпадает с «самобытием» лютеранского религиозного философа и теолога-экзистенциалиста Пауля Тиллиха, его идеей транстеизма – «Бога над Богом теизма». У Льва Шестова это «данность», лежащая в основе бытия, перед которой человек испытывает ужас и трактует ее в понятном образе Божией Воли. Именно здесь философская теология Хайдеггера (в сугубо философском смысле аристотелизма) соприкасается с Библейским Божеством – по ту сторону добра и зла.

Однако именно о «данности» и говорит единственно дошедшее до нас изречение Анаксимандра, сохраненное, как верно полагает Лев Шестов, самим Провидением: «а от того же, от чего они получают рождение, по необходимости приходит к ним и гибель; ибо в установленное время они несут наказание и получают возмездие одна от другой за свою нечестивость» (διδόναι γὰρ αὑτὰ δίϰην ϰαὶ τίσιν ἀλλήλοις τη̃ς ἀδιϰὶας ϰατὰ τὴν του̃ χρόνου τάξιν) (цит. по изданию: Лев Шестов, «Potestas clavium (Власть ключей)». Берлин, Скифы, 1923; Часть вторая, 1).

Мы уже отмечали влияние, которое могли оказать персы в середине VI столетия до н. э. на милетскую натурфилософию, когда малоазийские эллинские полисы вошли в состав Персидской державы, а греки впервые столкнулись с монотеистической религией магов или зороастрийцев. Итогом этого взаимодействия эллинов с иранцами и стало знаменитое вышеприведенное в редакции Льва Шестова изречение милетского мудреца Анаксимандра, ставшее отправной точкой западной или европейской философии. Совершенно ясно, что источник возникновения, становления и исчезновения вещей есть предел философии, которым в случае с Анаксимандром мог выступать Ахурамазда, единое божество, проповедуемое представителями персидской царской династии Ахеменидов, к которым относился и Кир Великий. Ахурамазда – Ὠρομάσδης по-древнегречески – имя индоиранского божества, провозглашенного Заратустрой Единым Богом. В «Авесте» – это безначальный Творец, пребывающий в бесконечном свете, Создатель всех вещей и Податель всего благого, всеведущий Устроитель и Властитель Мира. Ему вполне пристало бы служить пределом разумения или философии для малоазийских греческих мудрецов. Он отвечал и за воздаяние вещей на этом свете и в загробном мире. Некоторые лингвисты склонны видеть в его втором корнеслове «Мазда» – понятие, родственное старославянскому «мзда», награда или возмездие, плата, воздаяние. Тем самым проясняются: источник Анаксимандра, пра-бытие Хайдеггера, «самобытие» Тиллиха и «данность» Шестова. Считается, что в эпоху Ахеменидов Ахурамазда еще не мыслился антропоморфно, а представлял собой вполне абстрактный религиозно-философский принцип, средоточие света, каббалистический Аур Эйн-Соф, отсюда его изображений с древней Ахеменидской поры и не сохранилось.

С другой стороны, здесь возникает проблема соотношения свободы воли с произволом. Не проявляется ли здесь случайность, опустошающая свободу воли – испепеляющий произвол Провидения в потенциале времени-движения бытия? Ибо свобода воли может существовать только в сопряжении необходимости с Провидением, а в «данности» Льва Шестова со-растворены обе вселенские силы и действует ужас (хаос?) как результат. Последующая платоническая и неоплатоническая философия гармонизировала эти энергетические понятия, все же очень условно и схематично уже заложенные в изречении Анаксимандра. А значит оно действительно явилось началом западной философии. Ибо взывает к Абсолюту Всеединства, пра-бытию Хайдеггера, «самобытию» Тиллиха, в онтологическом колебании воплощающем сущее, когда основные гармонизирующие бытие начала вполне детерминированы в своем истоке.

Так зороастризм раннего Ахеменидского периода своего существования, соприкоснувшись с эллинским гением, как бы заложил основу будущей европейской философии, на чем заострил внимание проницательный Фридрих Ницше, а сам вскоре перестал развиваться, чтобы состариться при Сасанидах, превратившись в жреческую политеистическую конфессию, и пасть под ударами арабов, огнем и мечом навязавших свою религию некогда зороастрийскому населению Персии.

Владимир ТКАЧЕНКО-ГИЛЬДЕБРАНДТ, GOTJ KCTJ OSMTH     

____________

* Тексты писем Льва Шестова взяты с сетевого ресурса: https://heidegger.rhga.ru/