Когда Алексей, или Ляксей, как, бывало, звали, приезжал на каникулы из мореходки, всё срывалось с петель, вращалось и мелькало, и вот ночью раз, всей вереницей – их родители-неразлучники: Таня с Геней, Алексей и Димка, родной младший, ворвались на дачу, шумя и испуская флюиды счастья.

Оно и так кругом: лето сияет, даже бархатом ночи, а так — время золотого солнца и сквозного света, будто ночь, смущена собою, не особенно горазда на труды.

Но ворвались шумно, разбудив, не огорчившихся, впрочем, бабушку и Сашу: московского двоюродного брата…

Алексей носился, тут же, нырнув в теплицу, нарвал замечательных огурчиков: у Гены на даче росло всё огромно, и теплица была с бассейн, и, вернувшись на веранду, тут же рассекал их, аж брызгало, крупную соль забирая из белой с отколотым краем солонки, тёр, предлагая всем.

Саше протянул:

— Рекомендую!

Димка спрашивал о чём-то, Татьяна говорила с бабушкой, но Алексею, в мореходку-то попавшему из романтических мечтаний, а угодившему потом в подводный флот, всё неймётся, тормошит всех: мол, поехали в город, даже в такое время мог выдернуть, избыточно общительный, ребят своих, завернуть что-то весёлое; но и Дмитрий, забыв про Сашу, с каким и жили каникулярное время на даче, переключился на старшего, шесть лет разницы, и всё схлынуло – также быстро, как началось, и бабушка говорила Саше, чтоб не переживал: скоро Димка вернётся, будут опять играть целыми днями.

А дача была под Калугой, из какой происходила мама.

Старые кадры сашиных воспоминаний об Алексее: коммунальная квартира, где был счастлив первые десять лет с молодыми папой и мамой; огромность пространства – дом в центре Москвы, как старинная крепость, потолки огромны, и всё такое пространное, будто рассчитано на жизнь без конца.

Алексей с двумя приятелями, все в морских формах, проездом останавливаются у них…

Алексей кажется очень высоким, а форма его – великолепна, особенно – ряды пуговиц: крошечные фонари, освещающие перспективу, как будто.

Фонари-то и сами – шаровые узлы перспективы.

Утро брезжит, мутнеет, зима неохотно дарит свет, и Саша, спросонья, малышок совсем, затыркан братом старшим, сыплющим вопросами.

Падают слова.

Падают в бездну: сознание не восстановит их, давно потерявшие контуры, очертания, насыщенность…

Формы сняты, ребята сидят за накрытым мамой столом, пьют чай, едят яичницу, может и не то – но, как самые быстрые варианты перекуса, представляется именно так: чай, яичница, бутерброды…

Плетутся слова.

— Кобылку тебе хотел привести, Сашк! Да замешкался. В другой раз.

А! монтируются хвостами куски воспоминаний: не было яичницы, были – варёные яйца, потому, что Саша, очистив себе, надавил неаккуратно и желток, жидкая субстанция, брызнул на штанину, окрасив её, и, стесняясь, всё пытался отчистить, сколупнуть ногтём.

Момент сей, соединившись с так и не выясненной кобылкой, даёт странный вариант воспоминания.

И – сияют фонари золотых, морских пуговиц.

Гирлянду пёструю лет – спустя – Саша и Алексей – сидят на даче, за врытым в землю столом, а махровый куст пиона пламенеет за спиною Саши: красив, хочется погладить, как мудрое животное; они сидят под вишнями, чей перепут ветвей даёт таинственный орнамент, будто закодирована в нём тайна мира, и Саша, опьянев, спрашивает:

— Лёха, помнишь, как к нам на старую квартиру приезжал?

— А то! Я тот дом обожал вообще. Домина-то, а!

Помидоры на тарелке истекают соком, и пупырчатые огурцы с курчавой петрушкой рождают мысли о счастье.

Глупые, как опьянение.

Раскромсанная пицца, толсто порезанная варёная колбаса.

— Слушай, а у меня первое воспоминание о тебе знаешь, с чем связано?

— Ну?

Саша рассказывает.

Алексей смеётся.

— Нет, не помню, что за кобылка.

Так и осталась не прояснённой.

Петлисто серея, сигаретный дым растворяется в летней воздушной синеве.

А Димку?

С каких лет вспомнишь Димку, а, Саш?

Как себя – всегда был, половина детства окрашена играми с ним, хоть росли в разных городах, привозили друг к другу часто, и часто же ездил к ним – в Калугу.

Лето шире помнится: теснота игр вливается в сознанье.

Или так – шли на рыбалку: было два пруда на огромном дачном пространстве, в одном – только купались, в другом – только ловили рыбу.

Шли – с ведёрком, удочками, накопанными червями в жестянке из-род растворимого кофе, пакетиком с мелкой суммой овсяных хлопьев, используемых в качестве подкормки.

Становились у чернеющего золотисто берега, трава, переплетаясь, волгло блестела.

Удочки забрасывали, и, если Саша начинал говорить, прерывал его тотчас Дмитрий: Тс-с… Спугнём.

Ничего, кроме карасей не ловилось.

Плотные и прохладные на ощупь, кидались, снятые с крючка, в ведро, где тут же, несчастные, нарезали круги.

Бабушка жарила, скворчала рыба в масле.

Игр было много: ножички, например: когда в очерченный на земле круг нож, изъятый из бабушкиного хозяйства, кидался так, чтобы отчеркнуть, как можно больше пространства себе.

Кегли делали сами: из сучьев, и, пуская в них мяч, в общем не думали о победе, установив кегли у ворот.

Любимым был: великий залаз: на деревья участка: и по единственной, ровноствольной груше карабкаться было труднее всего; проще давались вишни: пружинящие таким количеством ветвей, а чернотою уже налились пачкающие руки ягоды.

Утром просыпаться от щекочущего лицо луча, и, осознав себя сразу, бежать к яблоне, на какой укреплён умывальник: бьётся металлический рычажок в руках, как пойманная рыбка.

Пилить древесные стволы – толстые, уже не живые, отсечённые от древа; вкусно пахнет древесина, и Саша замирает, гладя на причудливые разводы… чужие страны мерцают как будто на никем не начертанной карте.

…зима в Калуге помнится более стёрто.

Вот, получив сколько-то мелочи, шли с Димкой в магазин «Филателия» на углу красного дома пятидесятых, рядом с центральным стадионом.

Скудный советский ассортимент, так радовавший мальчишек, и Монгол Шуудан играл таинственной экзотикой, как вьетнамские марки…

Лыжи?

Раз помнится: когда ходили на Оку: летать с гор.

Зачехлённая река, плотно льдом схваченная, и снегу-то, снегу…

А спуски круты: забирались, поднимались, потом надо было лететь мимо серебрящегося розоватого мелькания, и стволы будто глядят на тебя, а, выехав к реке, слететь ещё раз – на неё уже, льдисто-снежную; и Саша так больно хлопнулся спиной, что не выдержал, зарыдал.

Димка сурово молвил: Не плачь! Мы мужики, нам плакать не положено.

…так же скажет, детство-юность спустя на похоронах сашиного отца.

А потом делали домашнее мороженое: вспомнить бы рецепт.

Квартира дяди и тёти, Гены и Татьяны, была четырёхкомнатной, брежневской выделки дом, но тесные комнатки, маленькие, и на маленькой же кухне Таня торжественно священнодействовала.

Снег притаскивали в бидонах со двора, что и как мешалось – сложно сказать, но купечески дородная, всегда иронично говорившая Татьяна сооружала такую роскошь!

— Саше! Диме!

Желтовато-белая масса ложилась в тарелки.

— А в Генино блюдечко! – возникал в коридоре Геннадий, держа уже опустошённое в руках.

Засмеялись все.

Крепкий бородач, добродушный Гена, в будущем – твой, Саша, крёстный улыбался то же…

Как ветвились отношения между братьями?

По-разному, жизнь, пролетающая миг, длится долго.

Димка учился в МАДИ, жил в Москве, у Саши с мамой, отца похоронили рано, и всё время стремился в Калугу, не привлекала метрополия, избыточной казалась…

Подрабатывал дворником, и Саша, бывало, выходил с ним чистить снег: больше для удовольствия физической работы.

Фонари горели.

Снежинки, вившиеся в конусах света, давали ощущение праздника.

Скрипели лопата, и обнажавшийся рельеф льда напоминал неведомые материки, представленные в миниатюре.

Димка рано женился, родился сын, и всё рвался, рвался в Калугу, отучившись, тут же уехал.

Работал в таксопарке диспетчером, на складах разных: Саша плохо представляет металлическую эту, среди деталей и машин жизнь.

А Алексей после мореходки долго жил на Севере.

Мало света, и – чудовищно много ледяной, страшной бездной, воды, куда уходят на полгода атомные лодки: рукотворные чудища, погружаются, исчезают из наземного плана – огромные, как дома.

Тоже – ранняя женитьба — у Алексея-то, так и не привёзшего мальчику брату таинственную кобылку, двое сыновей, пенсия: после смерти отца, Геннадия, в 37 лет: работа подводника тяжела

Или 8.

Пестрят монотонно ленты жизни.

…братья ссорились после смертей родителей: Татьяна пережила мужа на полтора года, ссорились – поговаривали знакомые, жёны подбивали из-за имущества, но всё восстановилось, хотя Алексей и развёлся.

Теперь та самая дача детства принадлежит ему, и он живёт там с мая по ноябрь.

Маму Саши хоронили в Калуге: вернее: захоранивали капсулу с прахом.

И Саша, не расстававшийся с мамой, бывшей вселенной, 54 года, не мог проассоциировать – маму и смерть, маму и чёрную эту, косную, золой наполненную капсулу.

Январь был спокойным, но снежным, многоснежным.

Старое Пятницкое кладбище, куда уже легли бабушка, дядя и тётя, всё пухло упаковано покровами, и братья, вооружённые лопатами, в телогрейках и валенках, прокапывали дорожки.

Саша не способен был что-то делать.

Да ему и не предлагали.

Скученность кладбища будто сжимает пространство, стягивает его к углам памяти.

Работали споро, зарываясь в пределы между оградами и крестами, продвигались друг навстречу другу: Алексей пролез как-то к семейному захоронению продрался, расталкивая сугробы.

Всё блестело и скрипело, всё жило, будто утверждая бесконечность бытия, и Алексей, охнув, остановившись перекурить, молвил: Сил нет! Стареем, брательник!

— А ты, как хотел? – отвечал Димка, продолжая раскидывать крупитчатый, сверкающий снег…

Он ложился на кресты и ограды, и туннель в снежных пластах вырисовывался синевато.

А Саша пил мелкими глотками чекушку: из горлышка, и сладкая сила водки сглаживала внутренние углы.

Всё кончается смертью.

Всё начинается ею.

На поминках, где было несколько человек, Саша спросил Дмитрия, как относится к смерти, и тот ответил: Спокойно.

Покой, растворяющийся в воздухе Калуги, где всё настолько изменилось с Сашиного детства, что трудно бывать.

Братья сильно постарели, отяжелели, оба хозяйственные, домовиты, в обоих есть основательная правильность, определяющая жизнь – живописуя которую, Саша постоянно сталкивается с отсутствием ответов на самые необходимые вопросы, и новая зима – пятая уже со смерти мамы, всё буйно закидав снегом, словно взирает в душу его, вспоминающего двоюродных братьев.

Александр Балтин