1 часть

Он встал, чтобы высказаться в этом милом новогоднем скоплении ученого и околонаучного народа, но жуткий поросячий визг отдыхающей публики ворвался в сознание и остановил мысль. Перед глазами будто завьюжило белыми искрами, сам он обмяк, и единственным желанием стало избавиться от микрофона.  Потерять нить разговора, и из—за кого… эта вопящая свинка уже охмуряет другого самца, а ты остался без внимания сотен глаз твоих собеседников, способных пойти за твоей мыслью и стать твоим вторым я в схватке с непримиримостью сюжета развития новой идеи презентации. Марк понял одно: зря поддался шефу, идея совместить презентацию научного проекта и новогодней вечеринки была провальна изначально. Проект требовал анализа и подтверждения опытами, а шеф он и есть шеф: гнет свою линию и выверяет каждый миллиметр бюджета.

Тонкой стекляшкой скользнул мимо взгляд визжавшей три минуты назад твари в объятиях ухажера. Будь гангстером, пристрелил бы ее без сожаленья, но приходится соблюдать этикет и не отступать от правил приличия, уступать свое пространство упитанной вертихвостке в пошлых блестках, будто это проблески ума и ими нужно гордиться. Абсурдно все, и Новый год тем более. Яма, не достойная называться городом ученых. А попробуй жениться на смазливой пустышке, так навьючит своих детей, убедит, что все они от тебя, и будешь ишаком в стойле орать во все горло «И—го—го!», зарабатывая ораве  босяков на прокорм и обожествляя притом восторг труда и твердя сквозь стиснутые зубы «Мир—труд—май, и—го—го!». Незавидная перспектива.

Марка  уже ничто не держало близко с этой публикой. Слава богу, что у него не был общий карман с ней. Встав, Марк без сожаления вышел из кафе под унылый писк сиюминутных сожалений распластавшихся по диванам и стульям потребителей комфорта, создающих отвратительный общественный климат. Этот зал он арендовал для своего выступления, но аудитория оказалась не правильно подобрана, пришли обыватели с тускловатыми глазками кроликов, любящих закусить хищником.

Фигура Марка двигалась параллельно потоку машин, ставших соучастником его легкого отчаяния, что поделать?! Лучше ошибаться с мудрецом, чем быть правым с дураками, — эту истину он прочел однажды в учебнике латыни, и звучала она как «Malo cum Platone errare, guam cum aliis recte sentire» (Лучше ошибаться с Платоном, чем судить правильно с другими). Он не хотел петь в унисон с общим идиотизмом  и визжать вместе с ними, не находя настоящей радости в отдыхе. Молодости свойственны заблуждения, и может, эти заблуждения становятся в судьбе вершиной, на которой стоит основа существования индивида, но бывает и обратное, когда человек теряет точки опоры и падает в ту самую пропасть, из которой сейчас только что раздавались голоса подвыпившего народа. И как правило, виной всему — отчаяние, — самый жестокий враг человека. Много раз Марк наглядно убеждался в том, как оптимизм практически делает за личность само дело. Человеческий зверинец способен растоптать кающегося грешника. Превращаясь в стадо, люди топчут себе подобных, с наслаждением фиксируя угасающие пульсы поверженных ими. И неважно, по какому календарю они живут или выживают, какой религии принадлежат, или являются атеистами. К сожалению, хор громче и убедительнее, а тупость очень часто регенерирует и отпочковывается в множество заблужденцев с табличками правоверных, внезапные пиры во время чумы закрывают рты правых и растыкают затычки сливающих нечисть убедительно, импозантно и громко, в микрофон. Бывают отдельные случаи, когда народом овладевает тяга к справедливости, перестают уши и души верить убедительной и выгодной лжи, увиденной воочью, и пока  разум существует, пока не растоптана правда, глаза не залиты спиртным, эквивалентом лжи, страхом, желанием подмены правды, то ветерок удачи несет зерно истины на благодатную почву.

Легкий газовый шарфик Николь пролетел в памяти и исчез, приминаемый беспощадными шинами на сверкающем асфальте. Красивый был роман. Жаль, ее муж быстро решил дела в этом городе.

Много раз перед глазами Марка разыгрывалась игра за право голоса и право права, и каждый раз отвратителен был поток громовержцев лжи, разрывающих себе дорогу хищными когтями обывателей с лупами, позаимствованными у мудрецов, чтобы казаться дальновиднее, умнее, достойнее.

Марк перешел дорогу и растворился в толпе метро, хотя и обещал брать себе машину, чтобы не сливаться в маразме с толкучкой мелко семенящих рабов, уверенно шествующих на заклание, припевая «агнус дэй!». Литургическая практика христиан так обозначает Иисуса Христа: «Агнец Божий», основание обозначения — слова Иоанна Крестителя «Вот Агнец Божий, который берет на себя грех мира!».

«Не хотел бы я таких слов в свой адрес», — подумал Марк и попробовал переключиться, но магнит толпы, недавно разбередившей в нем желание ее наказать, выйти из их амортизирующих подквакалок, поддающихся соблазну лени, все еще держал зеркало их разврата перед глазами Марка. Они жуют имя Бога на каждом углу, и ежеминутно предают Его, покорно шествуя за известными им истинами: «прав не сомневающийся, а наглый», «толпа умнее одиночки», «только насытившись, понимаешь смысл» и т д.

Родились они все поодиночке, но  магнит общественного разума довлеет над всей их деятельностью, будто одна мать родила их, и один отец причесывал всегда на одну сторону их челки.

Эта, в ночном клубе вчера, клеилась изо всех сил к призрачной перспективе поработить гения, такая ярая обмолотчица, как на зданиях провинциальных кинотеатров, с серпом и связкой колосьев. А мне, выходит, место рядом с ней с молотом на крыше:  «Ищи, Петя, правильный путь!», как приговаривала баба Настасья в детстве, собрав по селению немытых ребят, чтобы в бане вывести им вшей керосином. Жуткие воспоминания послевоенного детства всплывают в памяти под ледяные аккорды мурашек по спине, так что Григорианское католическое пение застревает в горле.

Мимо него пронеслась, будто на метле, какая—то стремительная мещанка в привычном для толкучки плащике с подстежкой. Марк поймал себя на  молниеносной мысли, что хотел бы юркнуть рукой в глупый мех этой тупицы, но сразу же на стекле  подъехавшего вагона бросилась в глаза, как дикая кошка, реклама очередной безвкусицы, надетой на примерно такую же, должно быть, болтливую, любительницу острых ощущений, с которой у него не может быть ничего общего, и к чему фейерверк эмоций, если он не принесет счастья встречи с мечтой?!

Нужно было только перейти на другую линию, чтобы почувствовать, что скоро придет освобождение из плена сжатого воздуха. Теперь он сможет вдохнуть и выдохнуть, не зажимая клапан свободы мироощущения.

Из метро вдоль аллеи славы памяти павших в  бою красноносых с бледнолицыми, как точно высказался однажды его друг, уехавший к первой жене и навсегда канувший в мурманских пределах, далее, пройдя все эти ларьки с чудовищными ценами на спиртное и закуски, будто в жизни нет ничего, кроме балдежа с последующим выпендрежем. И для этого надо отдать ползарплаты вчерашнего образа офисных посиделок, именуемых в высокогорном масштабе корпоративами. Не понять обезьяне бормашину. Не увидит шеф его высот, всегдашний ориентир на бюджет  изначально провален. Тем не менее,  все размышления Марка остались позади, и выпускающий редактор, как генератор идей, не отказал ему в выходе в свет его статьи.

Возвращение домой оказалось радостным и логичным. Перешагивая через естественные желания, как то чашка горячего   кофе и смена носок на мягкие тапки, Марк уснул, едва голова коснулась подушки, прямо в носках и рубашке, сняв только пиджак, брюки и галстук.

Утром печень долбила в мозг, он хотел было встать, но расплывающиеся круги перед глазами  вернули голову в исходное положение лежа. Воронки сжатого воздуха, перебивая друг друга, визжа от нарастающей скорости, напластовывали в воздухе пружинистые блины, дробно брякающиеся где—то ниже уровня его глаз.

«На что они падают, и когда это прекратится?». Звуков  падения не было слышно, амортизирующие вакуумные звуки подтверждали  новое положение сжатого воздуха, несущего круги книзу. Шарфик Николь коснулся его руки и теперь просто растворялся в воздухе, еще секунду — и Марк останется один.

«Николь! Николь!» — прошептал Марк,  теряя сознание.

Неожиданно запах ландышей привел его в сознание и опрозрачнил  комнату, так что все предметы стали казаться немного увеличенными.  У ситуации не было легкого разрешения конфликта здоровья и его возможностей. Марк закрыл глаза, казалось, будто стены закрыли его своим надутым телом. Постоянно отбивала дробь капель за стеклом. Капли учащенно дробились на фрагменты бытия.

Еще с закрытыми глазами Марк услышал отдаленные звуки приближающихся людей, их уверенные шаги, тихие голоса, скольжение по коридору. Открыв глаза, Марк увидел шефа и всю команду исследователей, коллег.

— Так вот, как ты от нас ретировался, чудак! Не расстраивайся, выступишь в институте. Никто тебе не откажет.

— Марк, милый! Ты нас так перепугал! Нам позвонили среди ночи и сказали, что ты умираешь в больнице. Твои  соседи этажом ниже слышали, как ты упал, и вызвали неотложку.

— Где же Николь? — были слова Марка.

Он беспомощно улыбался своей неповторимой широкой улыбкой, и крохотные искорки счастья затеплись в глазах.

— Николь вылетела к нам, через час ее привезет сюда из аэропорта брат Лили.

— Да, не беспокойся, Марк, брат хорошо водит машину. Тебе нельзя волноваться. Эмоциональный взрыв, ты расстроился. Все наладится, — лаборантка Лили оказалась уж слишком мила. К чему бы это?.. Когда он появился в отделе, она еле разжимала зубы, здороваясь, не то чтобы вдруг соблаговолить улыбнуться. Как меняются люди, почувствовав свежак ощущений и всей этой возни с Марком, изображающим полутруп.

— Свидание окончено. Больному нужен покой, — непререкаемый возглас и взгляд «тетушки Чарли из Бразилии, где водится много диких обезьян» оказался как нельзя кстати. Напыщенное великолепие внезапности  возникновения ее на пороге палаты с иронией и восторгом общения с больным выдавало в ней профессиональный интерес.

— Ну не скукоживайтесь так, Марк, станем на мгновенье философами, вспомним зебру: темная полоса короче, за ней непременно  следует большая полоса радости и удачи! Ну, улыбнитесь же скорее товарищам!

— Мы коллеги, уважаемая! Наш коллегиальный орган удаляется на краткое совещание в холл.

Марк из-под одеяла изобразил подобие улыбки. Нет ничего более смешного в речи научных работников, чем звукоуподобление новым варваризмам языка, обнажая стремление к всеобщему пониманию и прощению за сложность и непредсказуемость жизни.

«Подумать, так она сойдет за мамам Грицацуеву», —  легкая насмешка мелькнула в мозгу Марка при взгляде на медсестричку. Она все же необходима в момент постановки капельниц, иначе он не стал бы вовсе брать ее в поле зрения. Профессионалка. Попадает сразу куда надо, освобождая лекарством от кружащихся сфер перед глазами и глубоко в голове, начиная от переносицы. Может, удар в автобусе переносицей о поручень в момент подпрыгивания автобуса дал такой рецидив… Надо будет сказать об этом врачу.

— Предынсультное состояние… невесело оказаться на постели без женщины, Марк, дружище, не печалься! —  он и не знал, что у него такие радушные и заботливые коллеги. Знал бы, не ушел с того злополучного вечера в кафе, или это был ресторан, кто его знает, — светящаяся точка в потемках ночного города.

— Дружище, мы будем в коридоре ждать Николь. Скоро ты ее увидишь. Хорошо, что ее телефон был записан в твоей книжке. Ты кричал ее имя.

Белые спины друзей—коллег в халатах шелестели, как песок. Лили подарила длинный взгляд на прощание и пошевелила тонкими длинными  пальцами в воздухе.

«Обязательно скажу ей, что она очаровательна, когда встану», — подумал Марк, и глубокий сон унес его сознание в его новую, успешную презентацию.

Елена Сомова  «Давай закроем глаза на неприятное», —  продолжение рассказа «Траектория крохотного взлета»

2 часть

На стол безмолвно легли огненно—красные тюльпаны в ярко—зеленых пергаментах длинных свитков листьев. Острые, нераспущенные морковки цветов вонзились в сердце когтями хитрой пантеры. Морозный беспредел пускает в безумство любви и падает стрелой удачи возле ног, оповещая мир об исполнении лучшей на свете грезы.  Вуаль искрящихся снежинок на морозном солнце разглашает не хуже птиц о песне сердца Марка, это песня о Николь. Пламенный вихрь снега и огненных цветов беспокоят и в то же время кладут печать на зрение, прикрывая глаза в поцелуе. Разбушевавшаяся стихия не даст уснуть никому неисчислимое количество дней и лет.  А когда потухнет разум, то сердце не перестанет выстукивать уже о весне и той самой любви.

Настырное стаккатто сосулек пробудило сознание Марка. Он открыл глаза и увидел солнце сквозь стекла окна. По коридору бегали медики и катились колеса перевозных носилок из операционной до палаты. К счастью, его никто не беспокоил, и поволока блаженства закрыла глаза его на мгновение до открывания двери палаты. В теле была жизнь, но мало «подзарядки», как говорила Николь. Она приезжала, но с тех пор прошло полгода. Марк перенес операцию по удалению тромба, и теперь лежал, пришедший в чувства,  перебирая в памяти фрагменты бытия до операции. Все эти пищалки и визжалки, — лаборантки в институте, репетиция защиты, перешедшая в предынсульт, воющая рана любви к Николь и абсолютно бесполезное ее появление, которому он обязан исключительно бдительности своих коллег и друзей.  Лили услышала его в болезненном бреду, он кричал имя «Николь», Мишэль увидел записную книжку  на столе с длинной закладкой на «N» и номером ее телефона. Так свершилось неожиданное чудо, принесшее вместо радости разочарование. Исчез необходимый для его любви флер,  таинственность ее появления, шлейф прозрачной звездной ткани сумерек их встречи, в которой он едва совсем не потерял голову от любви, и не уехал за ней, несмотря на ее мужа.  А что он делал бы в чужом городе с тайным любовным пульсом? Поселился бы рядом и ждал, как настырный мальчишка, отъезда ее мужа на работу? Но это уже было в романах, спектаклях и на телеэкранах. Главное – чувство, оно вело Марка по жизни, несмотря на ученость и свойственный ученым холод в отношениях, и ледяное постукивание железных нервов по обледеневшим струнам душ. Карьеристом по натуре он не родился, не был авантюристом, но полюбил чужую жену, и стряхнул с себя коросту зашоренности. А пробудил к жизни его сейчас не врачебный осмотр, а весенняя капель. Какой из него ученый, если сердце ловит импульсы сверх—счастья!

Марк рассмотрел  картину на стене палаты и пришел к мысли, что он не станет ученым и поэтом, его опыт отношений в жизни велик  не  навязчивым сливочным обволакиванием и славой, ему даже запах славы противен, эти пошлые возгласы навстречу и нарочито растворенные двери неприемлемы. Он привык жить так,  чтобы не быть в зависимости от внешних обстоятельств и людей,  необходимых для поддержания и раздувания авторитета, чтобы свободно открывать окно и не отмахиваться от зудения беспокоящихся за его сохранность. Он любил гулять по ночному городу в хорошую погоду, и не смотреть на часы. Тогда отлипают штукатуркой иллюзии, и мир приобретает особую ценность, как стакан ледяной воды на разыгравшуюся фантазию разума.

Перед Марком нарисовалась неразрешимая задача: что делать с отчаянно выкипающей в сердце способностью любить, если его любовь никому не нужна?

Ситуация напоминала  бартерную сделку с односторонней выгодой: за нежную душу, дареную с целью борьбы с одиночеством, расхватанную на пути из метро в час пик, отдаешь пачки игл дикобраза с желанием сбыть экзотический товар, не пользующийся спросом нигде, кроме парикмахерских для хиппи. И стоишь, гладишь ледяную розу по шипам, сомневаясь, что иглы динозавров  нежнее.

Николь бессловесно поссорилась с мужем из—за тревожного звонка ей в резиденцию, где в каждом углу не блокируемый параллельный телефон. В анекдотической ситуации было бы иначе, но здесь пришлось отвечать предельно кратко и соглашаться со всем во избежание возгорания панно, за которым стоял муж и нервно показывал жестами японские иероглифы.  Николь согласилась приехать, поспешила заказать себе такси ( — это шах на доске противника! Это оттянет и, может, совсем отключит вопросы мужа!),  чтобы успеть к самолету, на который друзьями Марка уже забронирован для нее билет. Уезжая, она смотрит на распсиховавшегося мужа и видит в окне его спальни знакомую фигуру, сосредоточенно размахивающую руками с энергией отчаяния. В то же самое время Николь встревожено думает о звонке и о том, что у Марка хорошие друзья, если вот так смогли найти ее и заставить приехать к их умирающему другу.

Слегка разрумянившаяся Николь без тяжелых теней на веках, таинственности и шелкового платка, срываемого ветром с нежной шейки, появляется перед Марком, и что мы видим?! Усталый разочарованный взгляд и выражение глаз, близкое к отвращению. Николь получает умный урок сидеть тише зайки в норке, если проштрафилась перед мужем, особенно когда  второй игрок почти умирает. Если он сейчас умрет, и муж не примет ее, заплаканную, приехавшую от трупа его соперника, что вероятно, и все же надежда на благосклонность мужа и годы прекрасной с ним жизни дают ей надежду на благополучный исход пьесы.

Марк почувствовал, как мятущаяся ее душа далека от его постели выздоравливающего тельца на ложе изгнанника из ее сердца.

Николь почувствовала, как Марк  далековат от нее и ее смятения, что у него нет сейчас для нее ничего, кроме слабой улыбки, искореженной страданием от боли несоответствия желаемого и действительного.

В дверь, открытую в темноту, выходит стройная женщина в  маске отчаяния и  беспокойства, садится в такси и едет в аэропорт.  Самолет, билет на который заказан для нее мужем, уже принимает пассажиров. Комфортный путь домой ей обеспечен.

Марк отворачивается к стенке и засыпает с блаженной улыбкой, адресуемой его тени на стенке, с которой договориться легче, чем с  взволнованной женщиной, потерявшей над собой контроль.

Занавес падает. Муж дождался свою красавицу, и как раз наступает спасительная ночь, которая сотрет следы неурядиц.   Если бы был день, все пошло бы не так. А пока домработница старается вытащить красивую тряпку из—под кровати Николь, хозяйка предмета воркует со своим ублаженным супругом, не догадывающимся, что часовая бомба  в спальне супруги в руках домработницы приобрела вид опасной улики.

Вороватая домработница выручает хозяйку, решив, что о  трусиках под кроватью хозяйка вряд ли вспомнит. Она стирает в ванной комнате трусы со следами биоматериала Марка,  адресованного  Николь.  Теперь никто не заподозрит о конфликте, но день прошел не без вреда для психики, хотя муж вряд ли полез бы под кровать Николь,  опасения смешны. Трусики домработница прихватывает себе, и взамен их уступает легкую приятную мелочь, убеждая в своей опрятности:  постилает на стол приготовленную для своего дома нежно—кружевную салфетку в тон занавесей у хозяйки в комнате. Элегантно смотрится нежное кружево под вазочкой с тонким печеньем без крема. Угощайтесь!

Елена Сомова

январь, 2026 год