Культура капуцинов

Когда тонкость линий пейзажа стала неинтересна ценителям винтажной траектории  бабочек в полете, а дух творчества незаметно оказался заменен духом пищи,

когда властителям предела стало сподручнее протянуть свое влияние от мансарды собственной виллы до трезвых умов ночных статуй в летних садах неопрятных представителей олигархического феодализма, попросту,

буржуев под прикрытием безграмотности, то читающие человеческие книги бабочки выбрали своим аэродромом сердца оставшихся поэтов, преданных стихии ветров и морей, а люди перешли к зверям добровольно, выбрав их доброту и щедрость взамен тупости обывательского мира.

К статусу культурного события капуцины обычно, доверяя доисторическим культурам бизонов, ограничивались хорошеньким расплеввыванием цветочков по кустам и развинчиванием гаек столов, после чего столы падали и было весело наблюдать, как пируют представители гавнмента.

Высшим писком проявления культуры капуцинов стало как следует подпитывать соседей вожделенными ароматами готовящейся пищи, получше распахнув окна и орать «Как вкусно!», чтобы все чувствовали и завидовали.

Основным чувством культуры стала зависть, и чем она была чернее, тем выше статус владельца ее выражения и трансформации в  мультикультурные объекты.

Под окнами выли собаки, визжали кошки и  плакали дети людей и сами люди, когда капуцины обедали, пригласив павианов на День повиновения законам природы.

— Как бы ни пыжились люди, всегда на Земле важнее животные! – сказал первый тост почти свадебный тамада, так как День повиновения законам природы совпадал с Днем свадеб всех животных мира, и согласно культурным традициям капуцинов, отмечался широко и весело.

Пухли от жира тушканчики и крокодилы, худели народные любимцы эпохи неолита, обнаруживая в подвздошной полости острые многогранники ребер, и выжигались клейма призваний на случайно поскользнувшихся или ошибшихся в тупике парадигматических искадрилей гадюк и кобр ползущих рядом с кобрами и гадюками быстролежащими сухими ветками обломов циферблатных мучителей, устаревших  на обочинах цивилизации.

Люди плакали от голода, глотая слюнки и питаясь парами, исходящими как письма, от яств капуцинов на их столах.

Самым дешевым способом избавиться от страданий было устроить революцию. Самым богатым – усесться под окнами капуцинов и выть песню голодных людей в момент поглощения пищи капуцинами и павианами с традиционным культурным чавканием под аккорды оперы Пингвинни «Прими мою последнюю горбушку» в исполнении жруна Трескони. И безоружные, но  упитанные мужики с дудками пускали слюни в железные отверстия инструментов культурных инсинуаций  и высоких порывов, на клочки рвущих трепет у стенок уже не школьных прививочников.

Люди терпели, как на высшем пилотаже их завываний по простой и здоровой пище сыпались на столы капуцинов яства с их бывших в иных дополитических параллелях празднеств людей, а не животных.

Активно бурлили желудки и празднующих, и голодных, и межгалактических объектов с дудками.

Для животных ученые люди разрабатывали систему здорового  питания и  борьбы с ожирением. Люди входили в пищевую цепочку животных, поэтому их кормили исключительно обещаниями, сваренными в парах от кипящих праздничной пищей кастрюль  капуцинов.

Развивалась цивилизация сенсорного голода.

Господствующей системой взглядов стал имбицилический клопоцентризм как форма выражения политической близорукости противника, заворачивающего на крутом повороте в пропасть на лётных учениях по системе Чкалова, приправленной временем. Всё  все всегда сваливают на время: это удобно, знать, что есть виноватое во всем время.

Гасли факелы очарований, возгорались газовые колонки как факты надувательства и без того нищего народа, перевешивались столбы над безднами и фонари под матрацами ползли по пластунски, служа маяками в клопоцентрических гонках по ночной дружеской горизонтали с полукружностями и иными геометрическими квинтэссенциями скелетных башен зачарованных замков.

Пропасти кишели новейшим старьем в клопиных точках нравов и морали на наикультурных субъектах, едва выползших из—за стола – и сразу на корабль с балом – изображать черного блюющего в бассейн павиана.

Гремят литавры, пищат валторны, перебирают леса и тундры по веткам клещевые захваты насекомых, пряча под камушками змиенышей и змиек с оптическими прицелами кобр как очковых, так и безочковых, но с хорошими очешниками для реббитов безморковных. Морковь объявили символом красоты, и за нею в очередь встали с зимы все красавицы для разглаживания морщин.

А богатые зайки вяжут веники ушами, тренируясь в прядении для создания коврика в виде географических карт мира с указанием оранжевыми треугольниками места, где морковь стала лучшим бартерным продуктом, за 100 килограммов  моркови с экологически чистого колхозного поля, на котором в День Ивана Купалы вся деревня искала папоротник, давали три Мitsubishi Pajero и одну объезженную Toyota после гонок, как после бала.

Процветает мультура. Цветет магнолия. Выцветает третий глаз как мистическая концепция невидимого органа восприятия. Слепнет прозрение. Гаснет ясновидение. Тухнет свежесть мироощущения. Пришла осень олигарха напугать зиму сантаклаусов и выпороть море с русалками и сиренами за то, что выпили океан и осушили болота расцветом кувшинообразных водяных с дуримарами и мародерами, убегающими от узи в рассмотрении у них красивых  микробов и весьма привлекательных вирусологов рядом с ними.

Культурные вирусы прячут тела под утесами, ожидая ледоход.

Некультурные вирусы сразу улетают без ожиданий «к следующему» на звездолете.

Мультикультурные амебы гребут веслами, двигаясь от памятников к истребителям, уплывая на самоходной картонке из детства с горы и курясь Казбеком.

Лыжные причалы  на приэльбрусье, как одичалые пляжи в курортных ноябрях пестрят рекламами, как двигательные крылья водоплавающих птиц и летающих рыб, а летят все к капуцинам за милостью стать сотрудниками и соратниками доблестных капуцинов в борьбе за уставших людей, просящих у капуцинов  подаяния.

А начиналось все идеально гладко:  в восторге и обожании взирая на монументы несметной славы, баснописцы отдали приоритет анекдотчикам, и те расстреляли юмором сарказмиков с трагическими ухмылками взирающих на  пиршественные столы работящих челюстями капуцинов.

Мораль капуцинов

Мораль, конечно, преобразовывается, но не до такой степени, ее реактивная сила вышибает из кресел мафиозных начмэноff, меняя  их профиль с homo sapiens на Bison bonasus, бизона высшей гильдии, родственника зубра.

Теория эволюции Дарвина в пространстве культуры, внедренная  рассуждениями Ницше, действительно являет собой крах традиционных ценностей морали и религии, вера теперь нашла свои ниши в сердцах и умах всего народа, служа ему и повелениям       его мощных требований к жизни и ее организации в быту. Чуть что «Бог наш всемилостивейший», а как только всё уже в норме, то сеет и пашет разум, а сердце и душа отданы равновесию и отлучению от вечного царствования догм и религиозной морали. Человек-создатель морали уже нашел в себе личность и взял вожжи в свои руки, чтоб помыкать кем-нибудь ценным для него. Бизоны и  капуцины не подпадали под влияние человека, но в случае необходимости тоже не отчаивались и руководствовались инстинктом самосохранения, как мыслящие существа. Думали бизоны одомашнить человека, но поняли, что лучше не впадать в истерию привязанности, к тому же привязывать человека к столбу неудобно копытами.

— Верить надо в себя, братцы бизоны, — произнес речь вожак стада, и показал пример веры, сделав круг с виражом и брызгами сухой земли в лица братьев.

Это показалось бизонам совсем уж круто, и они назначили в том виноватого, чтобы спустить гнев на эту мишень. Виноватой  оказалась Лаванда, жена вожака стада. Как в истинном антропоморфическом обществе, в стаде бизонов виноват в коллизиях становился главный, и за ошибки расплачивается он. Вайолетт, вожак и супруг Лаванды, ввел в стаде закон одомашнивания жен, и все бизоны приняли не за услугу вождю, не за акт повиновения, а за честь  феномен одомашнивания Bison bonasus женского пола (тут тебе и имя, и фамилия, и отчество) и потолка в зависимости от положения в пространстве. Лаванда теперь жила дома, а не просто заходила для супер-важных дел в холостяцкую каморку Вайолетта.  Пожив так, в неволе, половину недельки, она  подумала, что уж лучше гулять по саванне, чем варить кашу Вайолетту, тем более что он ее не ест, а размазывает по тарелке до тех пор, пока Лаванда не скроется за жалюзи. Что жена вожака  там делает, в этом пространстве, отделяющем ее от всего метража квартирки семьи вожака стада бизонов, известно одному Богу.  Оказалось, что Лаванда молилась там о спасении ее души и ее саванны. Тогда Вайолетт выпустил Лаванду погулять самой темной ночкой, а сам следил за ней в подзорную трубу, в которую ранее наблюдал планеты и межгалактические системы, Лаванда об этом знала и тайно молилась небу, чтобы оно взглянуло на ее страдания, непреднамеренно выставляя свои нательные планеты так, чтобы Вайолетту стало виднее, но всё же не так нагло, чтобы не произошло  самоубийство ее верного воздыхателя, предпочтение которого пало на подзорную трубу с оптическим прицелом всего его родного организма.

В чем заключались страдания Лаванды? В песне, которую она пела ночному ветру, развивая по нему свою роскошную гриву, выросшую от дождя, намоленного в саванне тиграми во время полнолуния. Тогда родился малыш Тигроуз, объявивший с рождения себя царем и Богом, что не могло понравиться львам, и они объявили тиграм то, что обязаны были объявить во имя своего царственного положения в природе. Именно тогда модным стало бегать быстро и получать мгновения собственного престижа над не бегающими особями, а прыгающими, капуцинами, например.

Убежать от себя мечтала каждая особь, рано утром встав и умывшись, броситься в путь и топтать землю, пока она способна держать стадо и терпеть его стадные инстинкты.

Бежало стадо крашеных бизонов, и чем дальше оно бежало, тем больше оставалось пути, — траектория стада заранее не строилась, она ложилась под ноги новой возможностью избежать самого страшного в жизни, чего опасались не только бизоны, но и капуцины, прыгающие вслед за бизонами. Они боялись оторваться от стада и потерять свою силу в саванне. Краску с бизонов смывали потоки пота, но остановиться не было сил, так они на автопилоте увлечены были преодолением пути, что их ноги не отмеряли километров, а тупо двигали мощные туловища к невидимому пределу.

Зачем было им красить свои морды, не понятно было даже им самим, но казалось, что так лучше сфокусировать зрение на себе и не остаться без внимания, чтобы  Фортуна не прошла мимо, и любовь будоражила воображение и сны.

Согласно максимам  христианской морали, бизоны обязаны чесать спины своим устаревшим как вид родителям, вычесывать из их шерсти клещей и слепней, но бизоны поступали логичнее и проще: спины они красили в тот цвет, который был приемлемым. Фиолетовый оказался более подходящий стаду бизонов, им же всё вокруг было фиолетово, и терлись они о забор с ежевикой вместо законной бани, получая любимый отсвет  шкур.

А зачем бизонам любовь, они и сами давно позабыли, в сумрачном беге продолжая свой путь вокруг столба с ночевкой. И вот, повалился один крашенный бизон, затем другой, и так друг за другом падали бизоны  наземь, уступая дорогу капуцинам, — эти в пути даже успевали как—то размножаться, будто захватили в путь копировальную технику, и остановки спасали их от переутомления.

Весь тупиковый путь был пройден, оставался небольшой подъем и далее — горка, с которой легко было бы скатиться, если бы не стадо разлегшихся бизонов, индейски подкрашивающих каждый свои ресницы, щеки и губы, увлажненную кожу морд и копны волос на загривке.

— Каждый цивилизованный бизон  строит свою невидимую крепость вокруг своего стада! — прохрипел отважный вождь бизонов, знающий в жизни толк.

Стадо решило строить. Но на чем строить, если повсюду лежат и красятся братья—сестры бизоны?! И ничем не утихомирить их малярных свойств.

Позиция бизонихи Лаванды оказалась  радикальна: напротив ее морды располагался спящий бизон Вайолетт. Эти двое давно очаровали стадо своими полутеатральными разборками на почве ревности. Лаванда вышла замуж за Вайолетта, еще когда стадо бежало напротив Лас—Вегаса, а теперь несходство привычек и уровня жизни выдавало в Лаванде принцессу, а Вайолетт, получается, не годился ей даже в качестве коврика. Лаванда спала в леопардовой шкуре, обмахивали ее во время сна рабы: три кабаненка — это были дети капуцинов в кабаньих шкурах.  Велики оказались шкуры капуцинам, но «взялся за гуж, не говори, что не дюж»: держались в ливреях согласно статусу. Вокруг порхали попугаи, и вентиляторы их крыльев давали нежный бриз.

— Пролетим еще пятнадцать раз, пока принцесса отдыхает, и отдохнем, — сказала попугаиха Чара своим друзьям. — Надо беречь крылья, а то вылиняют, нам же не дают витаминов.

Лаванда громко всхрапывала от болтовни попугаев. Чуткий сон говорил о нервном расстройстве, вызванном длительным бегом стада теоретически вокруг столба с ночевкой.

Когда луна взошла над вершиной вулкана, оказалась всевидящим оком, бизоны пустились в бег, независимо от проснувшихся или еще нет, собратьев. Некоторые бежали во сне, настырно топая уверенными копытами в стены соседей.

Сквозь сон Лаванда слышала храпение собратьев, и даже Вайолетт на этот раз решил присоединиться к всеобщей блажи разработки мышц в беге по кругу, репетируя приближающиеся съемки фильма о наших верных помощниках, накрывающих крышу оранжевым шифером.

Лаванда резко всхрапнула, и сон улетел белкой—летягой меж пяти сосен, сросшихся в единое ветвистое дерево Санта Клауса, к которому Санта привязывал на ночь оленей, чтоб не потерялись и не заблудились меж кабанов. Север скрестился с югом, всё перемешалось в доме кабанских душ, и лишь луна безразлично взирала на их страдания, магнетическим оком заставляя повиноваться ее бесстрастной логике.

Встав на ноги, Лаванда обнаружила обручальное кольцо на правом переднем копыте. Эти краеугольные камни на кольце, по мнению принцессы, говорили о вечной любви к ней Вайолетта. Лаванда была на пределе: она выглядела незнакомкой в крашеных мехах: Вайолетт постарался, извел всю сиреневую краску на ее шкуру. Да еще дал индийские мантры по спине, их разводы гармонично ложились по ландшафтным выпуклостям спины бизонихи. Лаванда не выдержала любовной сцены ревности Вайолетта, и принялась активно сдирать кольцо с копыта, выразив тем самым свою размолвку с полосатой мордой кавалера, не относящегося к царской знати.  Родительским бизнесом семьи Вайолетта была продажа ливрей, вееров, краски из сока африканских деревьев, подготовка тренеров по  бегу вокруг столба с ночевкой и корпоративная организация ночевки.

Бизоны в целом, были, хотя и давно, людьми, но переродились из—за  грубого отношения к ним властей: жили без отдыха, только труд скрашивал их шкуры в один качественный цвет.

Иногда Вайолетт пользовался добротой Лаванды и просил ее:

— Покинь башню из слоновой кости и иди работать с нами, бегай вокруг столба, ночуй с нами, как мы, иначе люди и капуцины подумают, что ты не с нами, и не относишься к нам, бизонам, вовсе.

Лаванда романтично скосив глазки в сторону моря, грозилась Вайолетту смыть краску со шкуры и пуститься по морю вплавь в  путешествие вокруг света на подопытных собаках Павлова вдоль горящих ночных буйков.

По-Станиславскому, Лаванда входила в образ целиком, и не отличить ее было не наметанным глазом, даму в мехах, от простой услужливой бизонихи Лаванды, любимой женщины Вайолетта.

Новой религией для интеллектуалов стала забота о детях. Детей у пары не было.

Лаванда в качестве развлечения водила в детский зооцентр «Талант быть человеком» детей капуцинов, прививая им манеры благовоспитанных существ. Нужно было отучиться  вешать на лавочку для прогулок стариков—бизонов жвачку и клеевые комки, не выпрашивать и не отнимать конфеты, не отнимать у пожилых кабанов  ключи от квартиры с целью помочь убраться в жилище, а на самом деле продать квартиру риелторам, а деньги пустить на развлечения.  Старикам же повесить полдничную лапшу с клубникой на уши и завязать бантиком длинно свисающие кончики, чтоб им не запнуться в танце.

— Они так любят этот аттракцион! — счастливо пропела Веселинка, дочь капуцина, своим дружественно настроенным товарищам.

Весело было детям капуцинов ходить вместе с Лавандой в детский зооцентр «Талант быть человеком», лучше, чем бегать за ней вокруг столба с ночевкой, когда родичи уехали на два дня за город на турбазу с аквапарком, а когда вернутся, получат миллион и братика в подарок.

Счастливый месяц каникул начался.  Проверили у всех стариков знания таблицы умножения букв алфавита русского на английский, вынули из макулатуры таблицы Брадиса, погоняли по ним особо умных, дающих ценные советы, как вкуснее жвачку жевать, сложили платки уголком и научили стариков сморкаться без утробных звуков и сочинять побольше претензий на уборщиков—лентяев. И подучили с ними мораль Гиппократа на случай комиссии из зоо—роно. И пошла жизнь своим чередом, но каникулы кончились, а стариков смыло дождями с лавочек, но они пришли к детям в школу подсказывать на контрольных. Вот радости было! Весь класс оказался украшен воздушными шарами и бабочками из фольги! Старикам было зябко, и добрые дети капуцинов подарили им кабаньи шкуры, которые служили им ливреями для демонстраций за право помахать веером на принцессу бизонов Лаванду.

Давно уже никто не носил кабаньи шкуры, но старики—трудоголики об этом не знали и устроили урок литературы в шкурах с инсценировкой пьесы «Горе от ума», повесив портрет Грибоедова в центре становища. А после — урок математики с выходом на практику в магазин за тортами, мороженым, шоколадом  и лимонадом с мармеладом и пастилой. Это был самый веселый день в жизни детей капуцинов.

За этим днем пришла зима, запуржило в окна пухом непонятных  экзотических деревьев.  Родичи, запущенные в космос, чтобы не мешались детям, заранее приготовили лыжи и санки. Директора школы маленькие капуцины отправили в большой ракете на самую далекую звезду, так что и правнуки успеют школу закончить, пока ракета вернется. И запели «Во поле березонька стояла», встав в углы за плохое поведение.

Мимо школы бежало стадо бизонов.

Елена Сомова