–  Ой, ну какой же он? – спрашивала Юля, заглядывая Марии в глаза.

–  Он… –  добрый, – улыбалась Мария, и снова смотрела вдаль, в сторону моря.

–  Нет! Ты должна мне все рассказать о нем! Какой он?

–  Критский? Он – милый! – снова ответила Мария, и снова улыбнулась в ответ.

–  В каком смысле?

–  Он – умный, –  заключила Мария, и сама рассмеялась своему ответу.

Они шли по небольшому приморскому городку и мило беседовали, оглядываясь по сторонам, наслаждаясь морем и закатом далекой красно-желтой деревушки с кипарисами, ало-изумрудными домиками и ароматами тропических цветов океанского взморья.

Мария немного отклонилась назад, словно погрузилась в старинные воспоминания, которые роились в голове, наполняя все дыханием надежды. Она вспоминала Критского, его силуэт на набережной, долгие вечера вместе, болтовню без умолку, его длинные эссе, постоянную работу, и внезапные прилеты сюда.

Критского она видела редко. Так вышло, что у него было много дел, много других важных событий, много реальных сложностей. Она понимала это интуитивно, даже не собираясь разбираться в деталях.

Разбираться в деталях, впрочем, ее научил сам Критский. Критский видел людей насквозь, понимал их, и умел с каждым разговаривать на его языке. Мария такого раньше и не видела, а когда познакомилась с ним, так уже и не могла думать ни о каком другом общении.

– Он тебя любит? – когда-то спросила Марию Юля.

Вопрос был смешной, и как-то странный. У Марии не было ни секунды думать о том, что такое любовь в присутствии Критского, он был настолько другой, отличной от других людей планетой, что привычные человеческие вопросы в его присутствии задавать было невозможно.

– Любовь в современном мире – это какое-то странное понятие, для людей, у которых нет дела. Любовь существует, конечно, но, видишь ли, она невозможна без какой-либо деятельности.

– Так всегда было! – заключила Юля, – дети, это тоже деятельность, тебе просто сложно признать, что находиться с Критский рядом хотелось бы, но невозможно.

– Ой, что ты! – продолжала Маша. – Если бы он был рядом, он спалил бы меня своей исключительностью.

– Почему?

– Он слишком хорошо воспитан, чтобы находиться с кем-то долго и близко. Воспитание, видишь ли – сложнейший механизм. Отсутствие этого самого воспитания некоторых людей приводит к катастрофе абсолютной.

– Английское воспитание?

– Скорее аристократическое. Это не только Англия, это способность уметь вести себя в обществе.

– Неискренность?

– Нет. Хотя искренность – это не черта аристократа. Для аристократа важно, чтобы его окружение в общем-то считывало, кем он является.

– Форма власти над людьми?

– Для кого-то. Но не для Критского. Критский – гений. У него нет желания делать что-то специально, он слишком высокого полета человек, для этого.

– Тогда что?

– Мелочи. Он никогда не одевался дорого или богато, никогда не имел больших денег, никогда много не работал, хотя в общем-то работал немало, и никогда никого не осуждал. Он рано повзрослел, и рано понял одну вещь – он сам – творец своей жизни.

– А дальше?

–  А дальше он живет, общается, любит, работает.

–  И ты совсем не можешь его забыть?

–  Не-а! Он мой принц из снов.

–  Тебя каждый человек обвинит в эгоизме, ты понимаешь, – Юля немного насупилась.

–  Мне это не так важно. С Критским удивительно спокойно. Он – море спокойствия, идеал. Идеал баланса и порядка.

–  И так всегда?

–  Когда он с тобой. Когда он не с тобой, все нарушается, конечно, но это потому, что Критский не тратит время даром. Он не может себе этого позволить.

–  Почему?

–  Он ценит и любит людей, он не может их обманывать. Критский – никогда не лжет.

–  Как?

–  Он не лжет, и не предает. Он не знает, что это такое.

–  Как то есть? Он святой?

– Он как Бог. Я помню были люди, которые смеялись над его божественными свойствами. Были люди, которые хотели его заменить собой, или те, кто пытался ему подражать. А были даже те, кто имел в мыслях его обломать, приручить, обучить …

– И?

– И ничего не выходило.

– Не обучаем?

– Нет, он обожает учиться. Но ему никогда не удалось найти учителей, которые бы были лучше, чем он.

– Ты просто очень любишь его.

– Нет, просто я дала себе время узнать его хорошенько.

– И что?

– Чем больше я узнавала его, тем больше восхищалась им и любила, – проговорила Маша и снова замолчала.

– А почему ты говоришь, что он умеет себя вести?

– У нас многие не умеют себя вести. Грубят, намекают, чередуют методы. Критский никогда этого не делает. Зная людей, он их очень уважает, несмотря ни на что. И еще – он поразительно терпелив.

– А они?

– Не всегда его понимают. Видишь ли, люди меряют по себе. Вот они могут принимать молчание, за что угодно. Могут думать, что, если человек что-то сделал, это потому, что …. Критский не умеет обижать, не умеет завидовать, не умеет порочить кого-то. Критский над этим всем, как птица парит, как гордый буревестник, друг хорошим, враг плохим. Он великий, этот Критский, а вовсе не хочет таким казаться специально. Доброжелательный, смешливый, независящий от других людей.

Маша вспоминала свои давние поездки с Критский на море, их совместные прогулки, письма, работу. Критский – эти ее полжизни, которые перекрыли все огромной волной счастья и горя, словно оживились в памяти, своей фантасмагорией потрясая воображение.

–  И еще – пандемия, ты знаешь. Люди умирали, все висело на волоске. Он ведь спасал меня, был всегда рядом. Он помог такому количеству людей, так оживлял весь мир, давал надежду и ставил цели. Он – один такой. Если бы ты только знала, как он вел себя, когда были трудности. Как он держался. Несгибаемая глыба человеческая.

–  Обаятельный?

–  Очень! Смешливый, веселый, и красивый. Блондин, конечно, высокий, очень яркий. И яркий вовсе не по статусу, или положению. По своему поведению. Как говорят англичане, «как только англичанин открывает рот, вы уже знаете, к какому слою общества он принадлежит».

–  Мы живем в 21 веке, и мы поссорились с Англией. Зачем тебе все эти поведенческие истории? Как это глупо. Что ты говоришь, со своей памятью!

–  Нет. Поведение – это универсальная вещь. У нас тоже была аристократия, и купечество, и много других правил этикета и конвенций. Даже в бизнесе, ты ведь не представляешь, сколько там правил…

–  И….

–  И без этого, ты не сможешь в этой жизни ничего понять.

–  А простые качества?

–  Какие?

–  Доброта…

–  Критский очень добрый. Он очень хороший человек. Просто он слишком хорошо воспитан, чтобы это сразу показывать. И слишком умный, чтобы с добротой путать приветливость.

–  Еще расскажи!

–  Что рассказывать. Я помню, встретилась с ним где-то на Невском проспекте, побыла вместе часик, кофе попила, и я уехала на Крит, отдыхать. А он приехал через неделю, весь уставший, и столько мне всего рассказал за один вечер, что в общем-то было совсем невозможно подумать о чем-то дурном. Он еще имеет способность возвращать жизнь и счастье, словно оно заново рождается.

–  Ты что-то такое плетешь… Мужчина разве для этого? Мужчина это умеет? Это же для женщины плацдарм работы…

–  Он – ангел, – Маша загадочно посмотрела на Юлю и снова улыбнулась.

Она чувствовала необыкновенную легкость, словно вся парила над землей, летела над морем, как раненная, но ожившая птица, летела и радовалась небу, песку и раскаленному солнцу, которое, отражаясь о воду запускало во вселенную мириад воздушных замков, аэропланов, пузырьков зеленой воды, словно они парили с ее ангелом над изумрудным лоном океана.

Нина Щербак