Рецензия на роман Надежды Жандр «Часослов»

(издательство «Стеклограф», 2025)

Это разрозненные замечания по поводу большого романа, который достоин монографии, превосходящей его по объему. Ну да чем богаты…

Прежде всего, это синяя, очень синяя книга. Поспорить с ней по цветовой насыщенности может только великолепный, как часослов, труд Мишеля Пастуро «Синий. История цвета»

Глубокий кобальт был очень любим в семье: посуда, шторы… Обивка мебели столовой, гостиной по цветовой гамме сочетались с тёплой ванилью стен, молочным оттенком льняных скатертей, салфеток, с тусклыми золотистыми бликами вензелей на них, бронзовыми светильниками, статуэтками, табакерками и музыкальными шкатулками. В одежде женщин часто мелькали васильковые или нежно-голубые тона, мужчины выбирали холодный черничный.

Кажется, что «Часослов» это в первую очередь не роман, а произведение живописи.  Не экфрасис или череда экфрасисов, а что-то, несмотря на словесную форму, непосредственно написанное красками. По преимуществу всеми оттенками синего.

Можно спорить, сколько в романе пластов реальности, но первый, самый важный, самый наполненный синим цветом – это «Великолепный часослов герцога Беррийского». Иллюстрированная средневековая рукопись обладает той степенью достоверности, которую странно требовать от Ленинграда времён нашего очередного свинцового семилетия. Видения из часослова герцога Беррийского не то чтобы делают жизнь хоть сколько-то сносной, они делают её хоть сколько-то реальной.

Ещё один пласт – это «Волшебная гора» Томаса Манна – предельная концентрация всех смыслов эпохи. У эпохи перед Первой Мировой ещё были смыслы! «Смерть в Венеции» происходит на этом же уровне реальности.

Действие романа начинается в момент инициации героя, но инициация обычно – это условная смерть, а в случае с Дмитрием Кирилловичем Барсовым (вот мужественное, с достоинством имя), смерть только прикидывается условной: Барсов соглашается на сотрудничество с МГБ.

«…Но Дмитрий Кириллович надеялся теперь: он сможет пройти по тонкому канату над пропастью, куда падают другие люди…»

Знающие люди утверждают, что хитрости, тонкости при сделке с дьяволом бесполезны, поскольку дьявол соблюдает договор только в тех пунктах, которые ему выгодно. Как сказал в частной беседе граф Бенкендорф барону Дельвигу –  не надо ссылаться на законы, они пишутся для подчинённых, а не для начальства.

Тот, кто садится за стол с дьяволом, должен приготовить собственное мясо. Почему плоть? – а потому, что душу свою незадачливый гость уже потерял, когда согласился на такого сотрапезника, собутыльника, собеседника.

Всё, что происходит в романе, всё хорошее и плохое автоматически списывается на происки вездесущей спецслужбы. Жить от этого становиться легче, ещё бы – никакой ответственности. И веселей – выдумки у этих товарищей неистощимы. Классическая паранойя! А начинаешь разбираться, так нет, не паранойя, а наоборот – самое адекватное восприятие происходящего. В большинстве случаев действительно всё спецслужба подстроила, всюду людей своих рассовала: спасатели на пляже, экскурсовод, пьяный попутчик в поезде – все как на подбор агенты. В кого ни плюнешь… И закрадывается сумасшедшая, но приятная мыслишка: а не единственная ли возможность жить настоящей, полноценной жизнью – это сотрудничать с ними?! О, сотрудничество может быть разное, жертва тоже по-своему сотрудничает. Но ведь можно и не как жертва. Или нельзя…

Лиля, идеальная возлюбленная Барсова, оказывается Линой, а та оказывается Сталиной. Кто она ещё? Лилит. Сотрудница. Сумасшедшая. А не такие ли чудовищные метаморфозы имела ввиду Ахматова, говоря, примерно в те времена, что «боги превращали людей в предметы, не лишив сознанья». Не знаю, что чувствуют те, кого превращают, но тот, кто наблюдает за этими превращениями не может не одеревенеть от ужаса. Герцог Беррийский иногда в романе смешивается с Берией. Сам герцог – с Берией? Герцог – с самим Берией? Жена Барсова становиться феей Мелюзиной, чей змеиный хвост не даёт забыть о хтонической природе такой милой генеральской дочери. Генерал-то оттуда… Из МГБ.

Наши метаморфозы устраиваются, подстраиваются спецслужбами, то есть, обусловлены оперативными нуждами, а не как у Овидия, произволом.

Возможен ли вообще произвол в такой неповоротливой бюрократической структуре как МГБ, где правая рука в первую очередь занята слежкой за тем, что делает левая? Ведомство страха первым делом до смерти перепугало само себя и со страху метёт, гребёт, уничтожает кого ни попадя. Не только театр – террариум единомышленников.

Казалось бы, страх должен определять всю логику действия персонажей, но он уже общий фон, он исключительно деструктивен, он уже ничего не может определять.

Назвать модус вивенди спецслужб кафкианским означает сильно приуменьшить долю отпущенного на нашу долю абсурда.

Барсов становится информатором МГБ якобы для того, чтобы спасти себя. Но в результате ввязывается в такую хитронеумную игру, что отказаться от сотрудничества, может, было бы и безопаснее. Но отказаться Барсов не может, его, как магнитом тянет ко всяческим обитателям Большого Дома. Может быть, потому что он чувствует в них ту реальность, которой ему самому так не хватает.

Важнее всего убедить себя, что тот, на кого ты строчишь донос, и сам доносчик, причём их успешнейших. Тогда всё пойдёт как по маслу, слово за слово… Никакое зло, причинённое тому, кто сам участник Большой Игры, не может быть вменено в грех честному исполнителю.

«…Андрей Анатольевич Барсов, донося на других, чувствует только облегчение. Потому что выслуживается перед вышестоящими, демонстрирует свою преданность партии любой ценой…»

Как-то раз Барсов, составляя донос, ошибся и, оставив неизменными имя и отчество жертвы, поставил в тексте свою фамилию, потому как настоящий, прирождённый доносчик понимает, что в итоге доносит на самого себя.

В романе происходит два убийства: застрелили друга главного героя – Птахина, Птаху, погибла Лиля. А может, не застрелили, а может, не погибла. Детектив заканчивается не тогда, когда мы отчаиваемся найти убийцу, а тогда, когда нам становится абсолютно всё равно. кто и даже кого убил, был ли мальчик, почему в старике так много крови…

Любовь, стремление к смерти – отличительная черта тех лет, когда эпоха чувствует подступающий предел, очевидно для всех заканчивается. «Смерть придёт у неё, будут твои глаза», как писал Чезаре Павезе, цитировал Иосиф Бродский, или наоборот, как возражает Дмитрий Барсов – «у неё будут мои глаза». Любовь к смерти – это любовь к самому себе, агенту и доносчику, но ещё и любовь к Юноше-Смерти, чьи черты лица, как твои собственные, только моложе, который – юноша Егор, кстати, тоже агент. Получается, не только жить, умереть без них невозможно.

Появляется страшная мысль: а может быть, кроме спецслужб ничего в этом мире и не существует, только они реальны, а мы? – мы всего лишь второстепенные персонажи протоколов, недолго действующие лица, подписали – и в расход. Но есть Птах, его набившая оскомину философия, рассуждения о русском боге и русском народе с обязательными цитатами из классиков литературы – своеобразный ответ ихним классикам марксизма-ленинизма. И есть «Великолепный часослов герцога Беррийского»!

Барсов не любит, он именно вожделеет смерть.

Один из кураторов Барсова от Конторы – Мустафа, в чьём имени и облике живет очевидная отсылка к Мефистофелю. Жандр настойчиво и нарочито нагнетает сатанинские ассоциации. Зло силится доказать свою небанальность, самым банальным образом, как будто пытается запутать следствие.

Роман о часослове это, разумеется, роман о времени и способах его измерения, исчисления.

«Существует ли время на самом деле? Гибкое, податливое, внезапно меняющееся… Или всё в этом мире происходит синхронно, стоит лишь представить себе…»

«Часослов» – это же средство обуздания несуществующего времени! Или существующего… в нашем воображении…

«И море шептало: «Прошлое есть будущее».

Как и всё в романе, время тоже исходит из Большого Дома, и, как и всё в их исполнении, несколько барахлит. Что бы мы делали, если бы не существовало «Великолепного часослова герцога Беррийского» с его даже не временем, но настоящей вечностью?

Практически любой часослов вообще – это способ счисления времени.

Время сочтено, измерено, взвешено и найдено лёгким, несмотря на всю свинцовость даже не семилетия – века!

Дмитрий Аникин