Понедельник, 21.05.2018
Журнал Клаузура

Сергей Калабухин. «Сила слова». Рассказ

История – ложь, которую никто не оспаривает.

Наполеон Бонапарт

Отгремели яростные споры, и Александр, новый македонский царь, решил перед возвращением на родину прогуляться по Коринфу, осмотреть его храмы, дворцы, стадион с гимназией, а также поближе познакомиться с лучшими людьми города. Последнее было особенно необходимо, учитывая, что некоторые греческие города-государства Эллинского союза решили воспользоваться недавней внезапной смертью царя Филиппа II, отца Александра, и восстали против македонского господства. Как и ранее зачинщиками намечающейся войны выступили извечные соперники – Фивы и Афины, вынужденно объединившиеся против общего врага – Македонии.

Два года назад в решающей битве при беотийской Херонее войско Филиппа II разбило объединённые силы коалиции греческих городов. Немалый вклад в победу внесли и воины, командовал которыми восемнадцатилетний сын македонского царя Александр. Здесь, в Коринфе, Филипп II заставил Грецию объединиться под властью македонского гегемона. Был заключён Эллинский союз. Города-государства, вошедшие в него, сохраняли внутреннюю автономию. Их представители при необходимости должны собираться на конгресс в Коринфе. Была создана общая армия для противодействия внешним врагам и предотвращения актов агрессии в отношении любого из членов Эллинского союза. Командующим этой армии Филипп II, естественно, объявил себя. Кроме того, македонские гарнизоны остались в Коринфе, Фивах и некоторых других городах.

И вдруг царь Филипп умер. Решив, что молодой наследник македонского престола не сможет оказать серьёзного отпора, греки подняли мятеж. Фивы даже изгнали из своего города македонский гарнизон. Но восставшие недооценили Александра. Того готовили к власти с раннего детства. Александр учёл, что Греция стала едина всего лишь два года назад и к тому же не по собственной воле. Многовековая вражда и внутренние противоречия между городами-государствами пока не исчезли, а общая армия продолжала подчиняться македонскому царю.

Приняв власть, Александр созвал в Коринфе конгресс Эллинского союза и пригрозил направить общую армию против мятежников, так как они нарушили договор и, изгнав македонские гарнизоны, проявили явные акты агрессии против одного из членов союза – Македонии. Большинство греческих полисов, осознавших преимущества стабильного мира и спокойствия торговли, не желали новой войны. Они понимали, что если даже удастся изгнать македонцев (что вряд ли), то обретённая вновь независимость неминуемо приведёт к возобновлению междоусобных раздоров и войн.

И вот все споры позади. Конгресс большинством голосов подтвердил действенность положений Эллинского союза и утвердил его гегемоном нового македонского царя. Мятежники не получили поддержки, и судьба их отныне будет незавидна, это Александр решил твёрдо. Ведь он решил продолжить дело своего отца, Филиппа II. Но двинуть армию на восток, против персов, оставив в тылу тлеющие очаги измены, невозможно! Поэтому урок для потенциальных бунтовщиков должен быть жесток и нагляден. И первой целью, решил Александр, будут Фивы. Это гнездо измены необходимо выжечь дотла.

 — Эй, раб, как ты смеешь сидеть в присутствии царя? – услышал Александр голос Неарха. Очнувшись от дум, он увидел полуголого старика в рабском ошейнике, спокойно сидящего на ступенях, ведущих в  гимназию. Жестом Александр остановил взявшегося за рукоять меча друга. Ему не хотелось омрачать свой сегодняшний триумф кровавой расправой над жалким рабом. Царь осмотрелся. На лицах столпившихся вокруг знатных коринфян и депутатов конгресса Эллинского союза он ясно читал жажду скандала. Что-то здесь не так. Не может простой раб вести себя столь нагло, да ещё в присутствии лучших граждан города и гегемона Греции.

— Кто ты, старик? – спросил раба Александр.

— Меня называют собакой, — спокойно ответил раб, продолжая безмятежно сидеть.

— И почему же тебя так зовут?

— Кто бросит кусок – тому виляю, кто не бросит – облаиваю, кто злой человек – того кусаю.

— Игемон, не гневайся, — пробился к Александру сквозь толпу жирный критянин в одежде богатого купца. – Это мой раб, известный философ Диоген Синопский. Позволь, я сам накажу его…

— Философ? – Александр с интересом посмотрел на раба. Тот был не по годам крепок, не по статусу высокомерен и ответил царю вызывающим взглядом. – Мой отец, царь Филипп, конечно, жестоко наказал бы этого наглого раба, купец, но я – царь Александр! Одним из моих учителей был Аристотель, так что тот, кто считает меня необразованным варваром, совершает ошибку.

Что ж, собака Диоген, давай проверим, каков из тебя философ. Твоим отцом, как я помню, был синопский меняла и ростовщик, брошенный в тюрьму за изготовление фальшивых монет. Ты, говорят, усердно помогал отцу в этом неблаговидном промысле, но то ли успел вовремя сбежать, то ли был изгнан из города.

— Это ложь! – ощерился Диоген. – Я в то время путешествовал по Греции, был у оракула в Дельфах.

— Да, с тех пор прошло более полувека, и узнать правду сейчас мы вряд ли сможем, — усмехнулся Александр и с удовлетворением отметил прокатившиеся по толпе зрителей смешки. — Но, насколько я знаю, ты вдруг объявился в Афинах и стал нищим бездомным попрошайкой. Клянчил милостыню на площади и жил в старом дырявом пифосе, выброшенном кем-то за ненадобностью. Почему же ты так и не вернулся в Синоп, если тебе ничего не грозило?

— Я не мог вернуться, — буркнул Диоген. – Мой собственный раб обокрал меня и сбежал.

— Раба поймали?

— Нет, я не подавал жалобу. Если раб может прожить сам, без меня, то и я мог прожить без него!

— Интересная мысль. – Александр на пару мгновений задумался, потом вновь обратился к Диогену. – Значит, ты предпочёл пятьдесят лет прожить нищим и бездомным попрошайкой в чужом городе вместо того, чтобы возвратиться в родной дом. И всё из-за того, что тебя обокрал твой собственный раб, которого ты даже не пожелал объявить в розыск…

— Не только поэтому! – взвизгнул Диоген. — В Афинах, ещё до бегства раба, я увлёкся философией киников и стал учеником Антисфена.

— Антисфен давно умер, — парировал Александр. – А ты так и не вернулся в Синоп.

— Зачем мне было туда возвращаться?

— Об этом мы поговорим чуть позже.

Александр, поморщившись, сел на угодливо принесённое кем-то из гимназии ложе. Он с удовольствием стоял бы и дальше, потому что достаточно насиделся в конгрессе, но стоять перед сидящим рабом царю и гегемону не пристало.

— Поговорим теперь о философии киников. Ты, Диоген, пошёл дальше своего учителя и стал отвергать всё: богов, искусство, обычаи, семью, общество и мораль. Я слышал, что в Афинах ты публично занимался рукоблудием, это так?

— Всё так, — усмехнулся Диоген. – Жаль, что голод нельзя утолить, поглаживая живот. Ты хорошо информирован, игемон…

— Зато ты, и те, кто посадил тебя на эти ступени у меня на пути, совсем не знают меня, — с удовлетворением отметил Александр.

— Но, игемон… — Вновь сунулся вперёд купец, но Неарх небрежным взмахом руки отшвырнул его тушу назад, в толпу коринфян.

— Итак, — хладнокровно продолжил Александр. – Два года назад, когда мы, македонцы, разбили греков в сражении при Херонее, в Афинах началась паника. Чтобы пресечь массовый исход жителей из города, народное собрание приравняло бегство к государственной измене, караемой смертью. Так было?

— Так, — кивнул Диоген. – Ждали штурма. Поэтому жители принялись укреплять стены города, накапливать продовольствие, всех мужчин призвали на военную службу, рабам обещали свободу.

— А что сделал ты, Диоген?

— Я катал по улицам Афин свой пифос.

— Зачем? – удивился Александр.

— Я – гражданин мира. – Диоген высокомерно усмехнулся. — Не признаю государства и границы. Мне-то что за дело, кто будет править в Афинах: македонский царь Филипп или Демосфен? Но все вокруг суетятся, что-то тащат, чем-то заняты, один я сижу без дела. Ничего кроме пифоса у меня в то время не было, вот я его и катал по улицам.

— Тебе уже тогда было за семьдесят, да? – Александр ещё раз внимательно осмотрел раба. – Но я вижу, что ты и сейчас на удивление крепок телом, зорок глазом и здоров не по годам.

— Я всю жизнь закаляю своё тело, — гордо ответил Диоген. – Летом часто лежу на раскалённом песке, зимой обнимаю заиндевелые статуи.

— В таком случае, ты мог бы оказать Афинам более существенную помощь, вместо того, чтобы бессмысленно катать по улицам свой пифос.

— Я уже сказал… — побагровел Диоген.

— Да, я слышал, — перебил его Александр. – Ты не признаёшь государства и границы. Я вижу, что пёс Диоген не трус, однако, он всё же сбежал из Афин, несмотря на запрет и угрозу казни. Ты, называющий себя «гражданином мира», не пожелал отдать жизнь за свободу приютившего и кормившего тебя более полувека города!

Диоген презрительно фыркнул и отвернулся от Александра.

— Как это было, пёс? – не реагируя на хамскую реакцию собеседника, спросил царь. — Ты тайком пробрался на корабль, отправляющийся к берегам Эгины? Денег-то, чтобы заплатить капитану за проезд, у тебя, нищего попрошайки, быть не могло.

Диоген проигнорировал вопрос.

— Но тебе не повезло, пёс, — спокойно продолжил свою речь Александр. – Корабль захватили пираты, тебя продали в рабство, и теперь ты живёшь здесь, в Коринфе. И что самое обидное – роковое бегство твоё было напрасным, потому что мой отец, царь Филипп, вовсе не собирался нападать на Афины! И не напал.

Царь повернулся к толпе зрителей и негромко позвал:

— Эй, купец, как тебя…?

Критянина вытолкнули вперёд.

— Ксениад, игемон, — униженно кланяясь, приблизился тот к царю.

— Что за работу выполняет у тебя этот раб?

— Он обучает моих сыновей, игемон. Они сейчас оба находятся в этой гимназии, поэтому Диоген и сидит здесь, ждёт, когда закончатся занятия, чтобы проводить их домой. Об этом я и хотел сказать тебе ранее…

— Чему же он их обучает? Философии киников? Отрицанию всего и вся?

— Нет, игемон. Верховой езде, метанию дротиков, истории и греческой литературе.

— Это забавно! – Александр рассмеялся. – Человек, отрицающий искусство и науки, обучает детей истории и литературе.

Царь вновь с удовлетворением отметил, что его смех поддержали многие из стоящих вокруг невольных зрителей.

— Да, — встрепенулся Диоген. — Я всегда говорил, что люди должны вернуться к идеалам первобытного общества, к его простым и естественным нравам, не искалеченным так называемой цивилизацией с её государствами, рабством, культурой и искусством. В первобытном обществе все равны и свободны в своих желаниях. Нет морали, семьи и связанных с ними конфликтов. Все женщины и дети – общие! И поэтому о них равно заботятся все мужчины, а значит, все слабые члены общества сыты, одеты и защищены…

— И это говорит философ! – Александр сокрушённо покачал головой. – Ты более чем втрое старше меня, Диоген, а рассуждаешь, как неразумное дитя. Неужели ты и вправду веришь в Золотой век первобытного общества?

— Да, верю! – страстно воскликнул Диоген. – И всю жизнь учу, что надо отринуть все излишества цивилизации и жить в гармонии с природой.

— Ты – демагог, пёс Диоген, — с сожалением промолвил Александр. – Отрицая цивилизацию и ратуя за близость к природе, ты всю жизнь живёшь в городе. Почему же ты не удалился куда-нибудь в лес или горы? Почему клянчил милостыню у цивилизованных граждан, а не добывал себе пищу охотой, как это делали первобытные люди?

Сколько женщин и детей ты осчастливил своей заботой? Как ты хотя бы позаботился о собственной матери, когда твоего отца отправили в тюрьму? Ведь всё ваше имущество было взято в пользу города. Что стало с твоей матерью, Диоген, пока ты обучался философии в Афинах и не желал разыскивать сбежавшего со всеми твоими деньгами раба? Ну же, не молчи, пёс! Неужели зрелому философу-греку нечего ответить юнцу-варвару? Чего это ты дрожишь?

— Отойди, ты заслоняешь мне солнце, — прохрипел трясущийся от ярости Диоген.

Тут за рукоять меча схватился не только Неарх, но все македонские воины личной охраны царя, но Александр резким жестом вновь остановил их. Он повернулся к Диогену, сменившему вальяжную до этого позу на напряжённую. Кулаки раба сжались, взбугрив отнюдь не старческие мышцы, грудь вздымалась от частого дыхания, насмешливая улыбка превратилась в злобный оскал.

— Где же твоя хвалёная закалка, пёс Диоген? — спокойно сказал царь потерявшему над собой контроль рабу. – Всего два года спокойной рабской жизни, и тебе уже требуется тепло солнца, чтобы согреться посреди лета.

Итак, подведём итог. Ты, пёс Диоген, называешь себя «гражданином мира», отрицая всякую власть и государственные границы. Но на самом деле ты просто изгой, человек без родины. Тебя в юности изгнали из Синопа и в старости не примут назад в преданных тобою Афинах. А здесь, в Коринфе, ты – обычный раб, а не гражданин.

— Друзья и последователи в любой момент выкупят меня из рабства и дадут свободу! – воскликнул Диоген. – Они уже предлагали мне это. Я сам отказался, не желая быть у них в долгу. Кроме того, истинная свобода человека и его рабство не определяются наличием или отсутствием ошейника! Я, и будучи рабом, распоряжаюсь своим хозяином, и чувствую себя более свободным, чем он.

— Нет, раб, — снисходительно усмехнулся в ответ Александр. – Ты отказался от выкупа не поэтому. Просто за два года жизни в Коринфе ты привык к регулярной хорошей пище, крыше над головой и необременительным обязанностям. Ты стареешь, и тебе больше не хочется терпеть нужду и невзгоды, жить, как бродячая собака. У тебя теперь есть тёплая конура и добрый хозяин. Ты и в этом оказался предателем. Изменил собственному учению, «философ»!

Царь выделил последнее слово презрительной интонацией. Словно публично плюнул им в лицо раба.

— И от свободы ты, оказывается, отказался сам, по собственной воле! Вся твоя нынешняя свобода, пёс Диоген, ограничивается длиной цепи, на которой держит тебя хозяин.

— Даже на цепи у меня достаточно свободы, чтобы говорить людям правду! – прорычал в ярости Диоген. – В том числе и царям. Диогена из Синопа знает весь мир! А кто ты такой, царь Александр? Двадцатилетний мальчишка, всего лишь по случайному праву рождения севший на трон. Всем, что у тебя есть, ты обязан своему отцу. Это царь Филипп II создал могучую Македонию и её победоносную фалангу.

Глупые греки, стиснутые идиотскими границами и рамками местнических интересов, сами пригласили армию Филиппа в самый центр Греции, чтобы наказать жителей Амфиссы за самовольный захват так называемых священных земель. Думали использовать македонцев в качестве наказующей дубинки, а потом отправить их домой. Но Филипп после разорения Амфиссы внезапно стал захватывать и другие греческие города и, в конце концов, навязал всем Эллинский союз!

Диоген вскочил и обратился к толпе.

— О каком союзе вы, греки, ведёте речь, если он навязан вам силой? Лицемеры! Это вы – рабы, а не я.

Прокричав последние слова, Диоген опять сел и вновь обратился к Александру:

— Из-за таких вот захватчиков, как твой отец, и трусливых лицемеров, как греческие властители, я и не признаю государства, границы и власти. Вот почему не хочу воевать за эти ложные «ценности» и считаю себя гражданином мира.

— Да, я пока юн, — вздохнул Александр. – Но это быстро пройдёт. Ты прав в другом, Диоген: мне действительно всё досталось от царя Филиппа. Но сегодня началась моя эра! Сейчас именно я добился сохранения Эллинского союза, и именно я продолжу реализовывать планы моего отца по построению мирового порядка. С помощью объединённой греческой армии я завоюю весь мир, и тогда в нём не останется иных государств, кроме моего. Не будет границ и междоусобиц, и каждый житель моей державы станет истинным гражданином мира!

— Это только слова! – презрительно отмахнулся Диоген. – Жаль, что я уже стар и вряд ли смогу насладиться твоим позором, когда персы разобьют твою жалкую армию, а тебя превратят в евнуха.

— Мой отец стал царём в двадцать три года, — спокойно сказал Александр. – Он поднял из праха Македонию, отбросил от её границ варваров, объединил и подчинил себе Грецию. Я надел царскую корону в двадцать лет и только начинаю свой путь. Ты прожил долгую жизнь, Диоген, но не сделал ничего, чем можно гордиться, разве что крепким здоровьем. А я сегодня уже положил начало своим успехам.

— Посмотрим, каким будет конец, — ядовито прошипел Диоген.

— Посмотрим, — задумчиво протянул Александр. — Будем надеяться, что ты доживёшь до моей смерти и сможешь увидеть то, что успею и сумею сделать за время моего правления я. Ты предал всё, что имел и чему учил, пёс Диоген. Жил и, по-видимому, умрёшь, как собака. Но не надейся: уж точно не от руки царя Александра! Такой посмертной славы у тебя не будет. Я накажу твою дерзость иначе. Эй, Ксениад!

Истекающий потом, бледный от ужаса купец на подгибающихся ногах вновь подбежал к царю.

— Я здесь, игемон.

— Хорошо корми своего раба, купец, и не нагружай сверх меры работой. Я хочу, чтобы этот паразит жил очень долго, желательно – до моей смерти. И не вздумай дать ему свободу или продать другому хозяину! В награду я даю тебе привилегию на обеспечение всем необходимым македонского отряда, стоящего в Коринфе.

— Благодарю, игемон! – обрадовался купец. – Не беспокойся, Ксениад никогда не нарушал подписанного договора.

— Ах ты, хитрец! – засмеялся Александр. – Я распоряжусь, чтобы с тобой заключили письменный договор на поставки продуктов и прочего.

— На какой срок, игемон?

— Пока кто-нибудь из нас двоих не умрёт: я или Диоген. Так что храни здоровье и жизнь своего раба и молись богам за моё благополучие.

— Всё же надо было хотя бы как следует выпороть того наглого раба, — пробурчал Неарх, когда македонцы после прощального пира покинули Коринф.

Александр дал знак, и отряд охраны отстал на расстояние, достаточное для того, чтобы никто не слышал беседы царя с двумя самыми близкими к нему сановниками.

— Я согласен с Неархом, — твёрдо сказал Антипатр, отвечая на вопросительный взгляд повелителя. – Тот старик вёл себя вызывающе и несколько раз прямо оскорбил тебя и всех нас, македонцев. Его надо было публично казнить, а не выпороть.

Александр вздохнул и ласково потрепал по шее Буцефала. Конь явно застоялся, проведя весь день в конюшне. Но если дать ему волю, они прискачут в лагерь слишком быстро и не успеют поговорить без лишних ушей вблизи, так как всё, что происходит в царском шатре, отлично слышно воинам охраны, круглосуточно дежурящим у входа. А поговорить надо и срочно!

— Я бы сделал, как вы говорите, друзья, не будь я Александром, — наконец повторил царь загадочную фразу. – Враги Эллинского союза ждали именно такой реакции от македонского варвара, но я-то не зря учился у Аристотеля и сразу увидел ловушку.

— То есть, мы с Неархом по-твоему – варвары? – обиженно нахмурился Антипатр.

— Не по-моему, а по мнению фиванцев или афинян, — примирительно улыбнулся ему Александр. – И не только вы и я, а вообще все македонцы. Просто под руководством Аристотеля я хорошо изучил не только историю и искусство греков, но и их нравы, образ мышления. Они не ожидали этого, потому и усадили Диогена, известного своей грубостью и наглостью, а также отсутствием какой-либо почтительности к чему-либо, тем более – к власти.

— Зачем же ты дал его хозяину привилегию, если он – наш явный враг? – удивился Антипатр.

— Ксениад сам был до смерти испуган поведением своего раба, — ответил Александр. – Он не местный, прибыл в Коринф с Крита, поэтому заговорщикам его не жалко. Даже под пытками купец не смог бы их выдать, как, впрочем, и Диоген. Тот всегда и со всеми так себя ведёт, а когда понял, кто перед ним, гонор не позволил рабу отступить. Впрочем, — Александр нахмурился, — Диоген, насколько я помню его учение, считает, что то, как человек умер, не менее важно, чем то, как он жил. Так что кто-то, возможно, подсказал рабу, как тот может умереть от руки царя Македонии и тем дополнительно вписать своё имя в историю.

— Под пыткой раб назвал бы мне имя этого заговорщика, а тот – имена других! – воскликнул Неарх.

— Вряд ли, — с сомнением покачал головой Антипатр. – Негодяй наверняка давно покинул Коринф.

— Нет, он остался в городе, — уверенно сказал Александр. – Ведь заговорщики рассчитывали, что я в ярости сразу убью наглого раба, и тот не успеет никого выдать.

— А если никакого заговора вообще нет, и раб просто ждал сыновей того купца? – спросил Антипатр. – Ты же сам, игемон, сказал, что наглое поведение Диогена для него естественно, и его хозяин не может быть заговорщиком. Тогда получается, что царь Македонии оставил без наказания публичные оскорбления в свой адрес со стороны какого-то презренного раба!

— Заговор есть, — твёрдо ответил Александр. – Не купец посадил своего раба на моём пути, но есть некто, кто проложил мой маршрут по осмотру Коринфа так, что мы неминуемо должны были встретиться с Диогеном.

— Да с чего ты взял? – воскликнул Неарх.

— Ты разве не слышал речи Диогена против Эллинского союза? – усмехнулся царь. – А ведь он называет себя космополитом! Будучи свободным, Диоген отказался защищать Афины, в которых прожил пятьдесят лет! И вдруг такие упрёки в адрес греков из уст раба. Какое ему дело до Эллинского союза?

— Да, теперь я согласен с тобой, игемон, — покаянно склонил голову Антипатр. – С прискорбием должен признать, что ни я, ни даже мой друг царь Филипп не смогли бы распознать антимакедонский заговор в наглом поведении какого-то раба. Твой отец сразу, без каких-либо раздумий и колебаний зарубил бы Диогена на месте.

— Ну и что? – с недоумением воскликнул Неарх. – И я бы зарубил. Какой от этого вред?

— Убийство известного на всю Грецию философа, недавней гордости Афин, а ныне – Коринфа, от руки или по приказанию македонского царя добавило бы нам врагов и, возможно, привело бы в конечном итоге к распаду Эллинского союза и ненужной нам пока войне.

— Но ведь ты сам, Александр, велел мне готовить армию к войне…

— Да, мой друг, — повернулся к скачущему по левую руку молодому военачальнику царь. – Но не со всей Грецией! Мы задушим заговорщиков поодиночке.

Александр повернул голову направо и сказал Антипатру:

— Это хорошо, что Фивы изгнали наш гарнизон. Теперь, когда я официально утверждён гегемоном Эллинского союза, у нас развязаны руки. Завтра же, вы с Неархом сформируете новый гарнизон для Фив. Соберите туда весь сброд, какой найдёте, хороших воинов поберегите. Но подберите верного мне командира. Объясните тому задачу: воины фиванского гарнизона должны вести себя нагло, как банда грабителей и насильников. Командир в ответ на жалобы местных жителей должен публично порицать нарушителей порядка, но в тайне поощрять их на новые преступления. Мне нужно, чтобы Фивы вновь подняли мятеж и изгнали, а лучше даже перебили македонский гарнизон. Теперь, когда все положения Эллинского союза подтверждены, нам придётся воевать только с Фивами, а не со всей Грецией. Казна Македонии пуста. Более того, отец оставил мне огромные долги почти в пятьсот талантов! Фивы – богатый город. Взяв его, мы решим сразу несколько проблем.

— Прекрасный план, игемон! – почтительно склонил голову царедворец.

— А ты всё понял, Неарх?

— Да, мой царь! – радостно воскликнул молодой военачальник.

— Когда мы раздавим заговорщиков, я двину армию на восток, в Персию, а ты, Антипатр, останешься здесь и будешь править моим именем в Македонии и Греции. Только тебе, лучшему и верному другу моего отца, я могу доверить свой тыл.

— Это большая честь, игемон! Я буду тебе верен так же, как был верен царю Филиппу.

Фивы вскоре действительно подняли мятеж против Македонского владычества и призвали Афины и другие греческие города поддержать их. Но никто на их призыв не откликнулся. Фивы пали очень быстро, что изумило всю Грецию. Но ещё более поразило и ужаснуло Элладу то, как обошёлся юный царь Александр с непокорным городом. Тот был полностью разграблен и все его жители были проданы в рабство. Некоторые греческие города тут же сами нашли и казнили своих заговорщиков и противников Эллинского союза. Очаги возможной измены были потушены.

Александр расплатился с долгами македонской казны и со спокойной душой двинул армию на восток. Всего за тринадцать лет он создал огромную империю, завоевав и покорив множество народов и государств. Что удивительно, властелин мира Александр и раб купца Ксениада Диоген умерли, если верить историкам, в один день! Причины их смерти до сих пор точно не известны. Но очевидно, что Диоген был прекрасно осведомлён обо всех достижениях Александра. Ненавидевшие македонских захватчиков коринфяне, а вслед за ними и греческие историки так описали встречу и разговор молодого македонского царя и старого афинского философа:

«Надменный царь Александр, посетив Коринф, долго ждал, пока знаменитый философ Диоген придёт к нему засвидетельствовать своё почтение, но тот спокойно проводил время у себя. Тогда Александр сам пришёл к Диогену, когда тот сидел и грелся на солнце, и сказал:

— Я – великий царь Александр.

— А я, — ответил философ, — собака Диоген.

Они ещё обменялись парой фраз, и Александр сказал Диогену:

— Проси у меня, чего хочешь.

— Отойди, ты заслоняешь мне солнце, — ответил Диоген и продолжил греться.

Уходя, Александр сказал своим приятелям:

— Если бы я не был Александром, то хотел бы стать Диогеном».

И вот уже две с лишним тысячи лет историки бездумно повторяют эту лживую сказку, совершенно не задаваясь вопросом: чему, собственно, мог завидовать молодой  царь, гегемон Эллинского союза, будущий владыка мира Александр Македонский в судьбе и жизни маргинала и раба Диогена Синопского? Такова сила написанного слова! Не зря русская пословица гласит: «Что написано пером, того не вырубишь топором!».

Калабухин Сергей Владимирович


НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в РОСКОМНАДЗОР
Рег. № Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Рег. № ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика