Я шел долго — так долго, что само время утратило для меня измерение. Если бы в тот момент меня спросили, то я не смог бы внятно ответить, откуда начал свой путь и куда он был направлен. Лес стоял глухой, древний, как будто никогда не знавший ни топора, ни человеческого голоса, и чем дальше я продвигался, тем яснее становилось: я не просто нахожусь в нём — я принадлежу ему. Ветки переплетались над головой, образуя тяжёлый свод, и одновременно цеплялись за плечи, будто удерживая, корни под ногами путались, как старые навязчивые размышления, от которых не удаётся избавиться, а воздух под этим сводом казался неподвижным и густым, словно время здесь замедляло свой ход.

Я шел не потому, что хотел идти, а потому что остановиться было невозможно.

Непроходимая чаща будто испытывала меня — не на силу даже, а на решимость продолжать этот бессмысленный путь, когда никакой цели уже не видно, да ее и не было вовсе. Временами мне казалось, что я заблудился окончательно, и что вся моя жизнь — это и есть этот лес: бесконечный, трудный, лишённый понимания.

Но внезапно, без всякий предисловия — опушек или полянок — чаща внезапно оборвалась.

Передо мной выросла скала — огромная, неподвижная, как некое окончательное «нет», сказанное на весь мир громко и отчётливо. Она не просто преграждала путь — она его отрицала. Ни обойти, ни взобраться, ни даже увидеть её вершину. И только внизу, почти у самой земли, виднелось узкое, тёмное отверстие. Интуитивно я понял — это вход, или даже не вход, а скорее нечто напоминавшее щель, чем дверь, но именно туда и только нуда. Без выбора и альтернатив.

Я остановился.

Назад дороги нет.

Глубоко наклонившись, я почти лёг на камень и изо всех сил начал протискиваться внутрь. Камень холодил плечи, воздух становился сырым, и на мгновение меня охватило странное чувство — будто я вхожу не в пещеру, а в паянного себя самого, в ту глубину, которую всегда обходил стороной.

И вдруг пространство раскрылось.

Передо мной раскинулась огромная каменная зала; я оказался в пространстве столь высоком, что своды уходили вверх и терялись во тьме. Но там, где должен был быть сплошной мрак, горели звёзды — не отражения, не иллюзия, а настоящие, тихие, живые огни, как будто само ночное небо спустилось под землю; они не были далёкими и холодными, как в космическом пространстве, они казались близкими, почти родными, дышащими в так твоему духанию.

Слева и справа лежали озёра. Они светились мягким, живым светом, не ослепляющим, а проникающим в самое твоё сердце. Этот свет не требовал, не судил, не оценивал — он принимал и позволял принимать себя.

Я стоял в ощущении, как внутри меня постепенно утихало беспокойство, с которым я шел сквозь лес, оставшийся снаружи. Всё, что я нёс в себе — тревоги, напряжение, тяжесть, всё постепенно ослабевает. Не исчезает, а как будто отпускает, растворяясь в этом свете.

Через озёра был перекинут узкий каменный мост — он казался почти хрупким. Я ступил на него с осторожностью, словно боялся разрушить то, что ещё не понял. Мост вёл к небольшому возвышению — подиуму, за которым начиналась густая, непроницаемая тьма, та самая, в которой уже не было ни страха, ни ориентиров, только успокаивающая неизвестность.

Я шёл.

Каждый шаг по мосту отдавался во мне глухим звуком, словно я ступал не на холодный камень, а передвигался по собственной памяти; каждый шаг отзывался воспоминаниями, не конкретными, а в ощущениях: вины, надежды, утраты, ожидания. И чем ближе я подходил, тем яснее чувствовал: я иду не вперёд, я прохожу сквозь самого себя, и здесь произойдёт нечто, что нельзя будет ни объяснить, ни забыть.

Когда я достиг середины, появилась она.

Женщина.

Она сидела на простом, почти грубо сколоченном кресле с высокой спинкой — не троне, но в нём было нечто от трона: не величие формы, а достоинство присутствия. Дерево было неотёсанным, живым, словно в нём ещё дышал лес.

Она была окутана тканью, древней и простой, как сама земля. Лицо её скрывалось под складками, и всё же я знал, кто передо мной.

Это знание не пришло извне — оно поднялось изнутри, тихо и бесспорно.

Богоматерь.

Я упал на колени.

Слёзы пошли сами — без отчаяния, без просьбы, без слов. Это было не покаяние и не страх. Это было узнавание. Как будто я, наконец, оказался там, где меня всегда ждали.

Я поднял руки, не зная зачем, и запрокинул голову к звёздам, которые теперь казались не только родными, а неотъемлемыми, вросшими в фибры.

Всё было наполнено тишиной.

Тишиной такой полной, что в ней можно было услышать кровеносные потоки, и даже томление собственной души.

В этом пространстве покоя, ей движение нельзя было заметить, лишь почувствовать.

Свёрток в её руках, как бережно укутанный младенец. Она медленно развернула его. Я, затаив дыхание, ожидал увидеть саму жизнь изначальную, сами истоки.

Но там не было ничего и никого.

Только лёгкая, прозрачная ткань — почти невесомая, как дыхание матери над колыбелью.

В этом мгновении что-то во мне дрогнуло, надломилось. Я не мог понять утрата ли это, или откровение.

Она поднялась. Вспорхнула

И с той простотой, с какой хозяйка в тишине вечернего дома расстилает чистую простыню любимым, или скатерть пред званным торжеством, она набросила эту ткань на меня.

Она, не успев коснуться меня всё изменила.

На своём пути я пытался понять, куда и зачем иду, обрести смысл, ухватить цель. Её жест — прозрение: подлинный смысл не завоёвывают, его принимают. Как та скатерть или простыня, которую не ты стелешь, а тебе стелют. Как милость, которую нельзя заслужить, только принять, позволить ей быть.

Я сжался, как ребёнок, прижал руки к груди и опустил голову. Все напряжение, вся необходимость держаться, объяснять, быть — исчезли. Я стал лёгким, почти бесплотным, и в этом была не слабость, а сила освобождения.

Как будто с меня сняли нечто лишнее, но настолько привычное, что я принимал его за себя.

И тогда из тьмы, за её спиной, вышел Он.

Иисус Христос.

И его я не узнал, а почувствовал.

Белые одежды на нём сияли, нет не сияли, они были самим светом. Он подошёл и положил руку Ей на плечо. Жест тихий, домашний, и в этом жесте была полнота единства, которую невозможно выразить словами, ни на одном языке мира.

Другую руку Он протянул ко мне.

И в этом движении не было ни призыва, ни приказа.

Только возможность…

…Я не успел ответить.

Сон оборвался.

Пробуждение не стало возвращением. То, что произошло в пещере, не рассеялось, как дым, оно осталось. Осталось не в образах, а в ощущении, что путь сквозь чащу был не случаен, что скала была не преградой, а входом, что пустота в свёртке могла быть не утратой, а даром, и что в самой глубокой тьме есть Тот, кто всегда выйдет навстречу. Пробудившись, первое, что я почувствовал — это тишину, которая не исчезла вместе с дрёмой, она осталась во мне, как след прикосновения, как пространство, в котором ещё звучит не произнесённое слово.

Я лежал и пытался понять, было ли это утешение? Почему путь к свету пролегал через уничижение, почему в свёртке оказалась пустота, почему свет был не торжественным, а мягким, словно не подменял реальность, а принимал её.

И главное, почему этот сон возвращается, один и тот же, без изменений. Может быть потому, что он ещё не завершён, потому что рука всё ещё протянута, а у встречи нет итога? И тогда становится и страшно, и радостно думать, что каждый раз, когда я просыпаюсь, мне даётся ещё одна попытка найти ответы или услышать их.

Дмитрий Плынов

P.S. Дорогие Друзья! Уважаемые Читатели!

Я очень долго не решался описать то, что вы только что прочли. Это события реального сна… Странно звучит: «реальный сон»… Но так и было. Писал этот рассказ долго, всё никак не мог найти подходящие слова. Получалось либо короткая журналистская заметка, либо «размазанная история». Эта попытка, что я опубликовал, тоже не вполне меня удовлетворила. Но, видимо действительно, есть в жизни людей события, о которых трудно рассказать ограниченными возможностями «всех языков мира». Написал это послесловие с просьбой к вам – поделитесь впечатлениями, расскажите вашу историю «откровений».

Да, чуть не забыл. Загрузил свой рассказ в одну из нейросетей, генерирующую изображения и получились вот такие иллюстрации. Они немного отражают суть сказанного мной.