О спектакле, который не хотят смотреть те, кому он предназначен

… Пушкин, прочитанный по дигонали за час до экзамена современным перешагнувшим за 20 лет пацаном. Мы наблюдаем за этим диким процессом чтения по диагонали божественного текста наглым поколением, которое все пачкает и портит, трудиться нафиг не хочет, но знает, что Любовь в мире где-то есть или должна быть, и на нее можно рассчитывать, раз уж родились.

Орущие со сцены скандальные пареньки и деушки в длинных пальто обликом повторяют  внешне героев многих других спектаклей других московских театров и режиссеров. Такое длиннополое модно с конца 1990-х и в любые «смутные времена и «времена перемен». Кинозадник с воронами – из фильма Хичхока, отчасти нашего «Ночного дозора», пубертитный пафос размножения у героев «Маленьких трагедий» Виктора Рыжакова кажутся уродливой гримасой, извращением ущербных существ. Хотя, понимаешь, что у ущербных и спятивших – тоже есть своя логика и понятие о границах и нормах, как и у художника, который создает произведение по «законам им самим над собой установленным». (А. Пушкин). Так что перевари и прими это, зритель! В жизни – всё ещё страшнее.

Это не смешно, не страшно, но раздражает взрослых депрессивно-хамская агрессия подростков еще и на сцене, в приличном театре, в классическом спектакле, – а они в жизни этого «наелись». Подростки же, если их под конвоем приводят в театр «на Пушкина», как должное, принимают рваность и перекомпановку сцен и диалогов, отрицание отрицания самих себя, будущего, прошлого, семьи, любви, женской верности, гениальности, красоты, смерти, будущей жизни и смысла. Черный стёб со сцены по поводу позитивных человеческих ценностей, — это их «эстерика». (Не всех 16-20-летних, конечно, но большей части, во всяком случае, к 2012 году, когда спектакль вышел. А может быть, и сейчас?..). Спектакль, возможно, задуманный как стёб и прикол, оказался констатацией исторического факта нигилизма и самоотрицания в «новой России» – как и во времена Средневековья и времена Пушкина, а также наличия самопроклятия, самоосмеивания, нежелания жить. При этом все очень красиво поют хором.

Особенно красиво поет Сальери  из «Реквиема» Моцарта. – Вот ради этой сцены с милым и наивным Моцартом (Константин Райкин), стоящим перед улюлюкающей толпой, захочется посмотреть еще раз, и из-за немого монолога Старого рыцаря (актер Константин Райкин) в «Скупом»… В остальном Константин Райкин и все его герои, предоставляющие от сцены к сцене мировоззрение и шок старшего поколения от младшего, – они все безмолвствуют, выражая свои амбивалентные чувства только междометиями и жестами.

Зато «младое поколение» ловит кайф отыграться на самом святом, что у нас еще осталось, на нашей последней «скрепе» — лишить нас комплекса «культурности». Они не слышат слов. Их, что,  надо «бить молотом», как советовал один сумасшедший герой Дэвида Финчера в фильме «Семь», чтобы только сказать им – нашим несчастным детям, – что мы их понимаем, что в душе мы с ними?

Режиссер, чтобы донести эту мысль-вопрос, использует даже цитирование  из других театральных и кино-произведений. То есть как бы «копиллирует шпору». И окончательно унижает текст Пушкина как бы из благородных соображений…

От унижения Пушкина-Моцарта у зрителя опускаются руки, он молжет впасть в дпрессию. Но режиссер, «оставляя любопытство толпе» и закрывая от нее площадным балаганом внешнего действия весь ужас, который происходит в сердце бедного духом поколения, читающего Пушкина по диагонали,  ведет нас не к пушкинскому  «… будь заодно с гением»,– а предлагает нам все же понять тоску этого безумного поколения со свистом и звоном в голове, отрицающего и свое время, и само Время, которого уже почти не осталось как благодати.  И состадать, быть может, хотя бы приближаясь потом к дому, где эти отпрыски сидят, пока родители в театре…

Но видимо Пушкин «поругаем не бывает». Мы скрипим мозгами, встаем просто на уши от возмущения, когда эти юные ублюдки издеваются над Моцартом, над Донной Анной, но – реально вмешаться, как и в жизни, не можем и не смеем: «четвертая ж стена»… Перед нами – опыт освоения национального культурного наследия другим поколением. На ум приходит  что-то  утешительное типа тибетской книги мёртвых: «Не отчаивайтесь!»

Даже когда режиссер показывает образно полный «конец  света», и  на чудовищной скорости бежит по черному экрану белый текст снизу вверх, как в конце фильма , и мы узнаем, что это текст «Сцены из Фауста», но никто их уже не видит и не читает, – потому что в зале темно, свет идет только их бегущих по экрану строчек. На фоне  экрана на сцене отлаженно и четко официанты накрывают и сервируют огромный стол… неизвестно для кого. – Для званых и призванных, но не пришедших на пир…

Пушкин – на последнем «банкете» во время чумы!

Марина Копылова,

Союз писателей РФ, ВГИК,

Москва,2012.

(Публикуется в 2026-м)

Фотоколлажи изготовлен при помощи ИИ