От беглого, летучего сквознячка, или от передёрга гор кроссовок шнурки их словно вздрагивают, мелко дрожат, как лапки неведомых существ.

Горы обуви; кажется — километры кроссовок, наваленные на стойки, однообразие онтологии быта, представленное нутром, когда не недрами торгового центра, где звучат попсовые песенки: навязчиво, тупо, монотонно-монохромно, всё про девочек, жаждущих любви: понятно – определённого толка.

Милая негритянка, с волосами в которые вплетены длинные блестящие украшения, примеряет одну пару, другую.

Стопа нежно шоколадная, светлее лица, и парень её – с такими же волосами – струятся блестящие, скрученные ленты – предлагает новые и новые варианты.

Выдерни, гора обвалится.

Иногда обваливается без человеческого участия – будто кроссовки связаны неведомыми взаимоотношениями.

— Па, почему тут столько тридцать шестого размера?

— Не знаю, Андрюш. Я не участвую в торговом деле.

Торговый центр, дешёвая распродажа, обилие таджиков, катящих решётчатые тележки, набитые пёстрым тряпьём.

Пожилой отец – седобородый и в очках, чья оправа хрупка, как крылья засушенной бабочки – чувствует, что долго здесь – в атмосфере подчёркнутой материальности — не выдержит.

Да ещё девочки, бесконечно жаждущие любви, псевдомузыкой врываются в душу, бухая дисгармонично в бубен мозга.

У мальчишки – тридцать седьмой размер.

Он выдёргивает новую пару – бело-зелёную, садится – пробует, и, оставшись неудовлетворённым, сваливает её в общую гору.

Горы, Гималаи обуви, Византии её, Гастингсы…

…в несуществующем пространстве времени конница Вильгельма Завоевателя одиннадцать раз атакует плотно стоящую стену войск Гарольда, а строили её норвеги, искусные викинги, вошедшие в соглашение с англо-саксами, и, понимая, что стену щитов не пробить, норманны прибегают к хитрости, распуская крик о гибели Вильгельма… Начинающие бежать англосаксы не реагируют на призывы более опытных норвегов: Стоять! Нас обманывают! И конница, победно развернувшись, рубит в капусту пеших…

— Па, вот эти почти подходят.

— Ну бери, сынок.

— Жмут немного. Ещё посмотрю…

Водоворот в сознание отца закипает Харибдой: которая — ничто иное, как огромная воронка с зубами.

Я долго не выдержу.

Надо перетерпеть: сынку же нужны эти шмотки.

С майками было проще: желанные белые нашлись быстро, да и маек не столько вывешено, сколько этих обувных гор навалено…

Негритянка вон подобрала подходящую обувь, и идут они впереди: красивая пара.

Женщина компактна, в меру полна, интересно из какой страны…

Таджик, катящий тележку навстречу, нагрузился так, что и девочку, жаждущую любви из рвущейся попсовой муры, стошнило б…

Мальчишка меряет: чёрно-белые, зелёные с красными полосками, серые, сплошь белые…

Цвета кажутся стёртыми: будто, применённые к такому ширпотребу, теряет свои великолепные спектральные свойства.

— Па, ещё немного…

— Меряй, меряй…

Пухнет дурным гулом голова.

…пожилой отец, втянутый водоворотом мировой культуры с детства, читает над кроваткой малыша то Гомера, то Ангелуса Силезиуса, то Лермонтова.

…стрелявшего в воздух, вечно нарывавшегося на смерть, отряд его на Кавказе – чистые башибузуки.

Отец читает, надеясь, что сынок вырастет гуманитарным интеллектуалом, они будут обсуждать многое, погружаясь в бездны, и…

— Па, вроде ничего?

— Пройдись попробуй.

Он встаёт – худ, немного сутуловат, через неделю – 13 лет, почти с отца ростом.

Отцу он кажется очень красивым.

Подтверждается многими.

Отец, чувствуя наползающее облачко: ничего с гуманитарщиной в отношение сына не вышло, не интересуется совсем, погружённый в компьютерные миры, — отгоняет омрачённость – каким будет, таким и будет.

— Не очень удобно ходить, па.

— Ну, ищи дальше, — обречённо вздыхает отец, пока попса сообщает, что кто-то мог бы служить в разведке, или сниматься в кино.

Я тоже бы мог в кино: сколько вариантов фильмов прокручивалось в голове, как смотрел классику в таинственной пещере «Иллюзиона», точно перемещаясь в фильмы.

Выверенность пейзажа.

Английский парк, где листва вздрагивает под ветром, свидетельствуя в пользу альтернативной жизни.

Тонкость дорожек и чистота травы, и заигравшийся фотограф будет схвачен за руку красавицей со строгим, удлинённым лицом, требующей отдать плёнку.

Нарушение правил.

Три шага, исполненные в бреду, приведут к катастрофическим последствиям.

Кино проходит мимо, оставаясь в тебе, с тобой, пропитывая тебя волшебной своею субстанцией.

Красные кроссовки с белыми разводами, чёрные с зелёными полосами, обувной мир, в котором тоже зашифрован код человека, белые с загогулинами, фиолетовые, цвет католического духовенства, с белыми вставками.

Где негритянка интересно? Используя неведомое колдовство перенеслась в своё Мали?

Красивая негритянка, с гармоничным гладким лицом, точно отполированным, с чертами правильными и нежными, и сама – компактно-нежная, вся сбитая, с…

— Па! Нашёл!

Внутренний ребёнок, сидящий в пожилом отце, хлопает в ладошки.

Сынок ходит взад-вперёд, доволен, сняв их, обувшись в старые, отдаёт отцу, через руку которого перекинуты две белые майки, а в пальцах зажата бейсболка.

— Теперь шорты, пап, и ещё шапку надо.

Ребёнок внутри отца унывает.

Спускаются на эскалаторе – но ряды шорт радуют минимализмом.

Здесь – всё быстро.

Прикидывая на себя, мальчишка выбирает чёрные, и в поисках шапки устремляется к эскалатору.

Отец – за ним.

Живая лестница быстро возвращает на второй этаж, и отец, следуя за сыном, видит, как тот подходит к нацмену с тележкой, полной всего, спрашивает про шапки.

— Нет шапыки. – Отвечает не бритый, с печёным лицом пузан.

— Кончылась все. Трусы, носки…

Но мы уже идём вниз.

Работая ювелирно, как эквилибристы, ребята быстро отпускают товар, изымая из него какие-то штучки, шуршащие пакеты выбрасывают из недр прилавка, я расплачиваюсь, отдаю бейсболку сыну, и мы выходим в солнечный мёд.

Мальчишка деловито говорит:

— Видишь, папа, а так, без распродажи кроссовки пять тыщ бы стоили.

— Ладно, сынок, — отвечаю, доставая сигареты, и подмигивая Ангелусу Силезиусу, который всегда близко.

Метро рядом, но мне хочется курить.

Мальчишка мнётся.

— Устал?

— Чуть-чуть…

Моя же сильно уставшая голова гудит торговым Гастингсом.

Александр Балтин