И только в небе, как зов задушевной,

Сверкают звезд золотые ресницы.

А.Фет

Настроение было… мрачнее тучи, бури, самума в пустыне, камнепада в горах и лица дворничихи, когда она в шесть утра подметала дворы. По мнению дворничихи, все жильцы дома номер пять, к какому она была приставлена, были тайными развратниками и явными неряхами, ибо подметать ей приходилось то, на что порядочной женщине и взглянуть неловко, не то что произнести.

Но дело было вовсе не в дворничихе и не в самуме, а в том, что Тимуру Гулю — внештатному сотруднику областного журнала — никак не удавалось написать душевный рассказ по принципу «дешево и сердито» и скоренько. Скоренько, потому что сроки поджимали, номер должен был вот-вот выйти. А дешево и сердито — потому что журнал был женский, для отдыха, для аудитории 40+. Да-да, тот самый, с полезными советами, кулинарными рецептами, непритязательными разговорами обо всем на свете и задушевными рассказами о прозе жизни.

А писать надо было. И не просто, а с чувством, со слезой, с надрывом, так, чтобы читательницы зацепились глазом за строчки, потом втянулись, всплакнули, а в финале озарились светлой улыбкой. В общем, элементы драмы с непременным катарсисом. Специи в виде юмора и описаний природы — по умолчанию…

«А в башке — слышь-ка, хоть бы мыслишка». Вот те на! Никогда Гуль стихов не любил и не запоминал, а сейчас, как по волшебству, филатовская!¹ строчка всплыла в памяти. Ну, ей-богу, ничего в голову не лезло, хоть убей. Вот тебе и возраст 50+, вот тебе и когнитивные нарушения… Хотя какие тут, к черту, нарушения в такую жару… Хочется сидеть под кондиционером и есть холодный арбуз, а не выдумывать в поте лица и всего остального очередную мелодраму.

И тут его осенило!

Господи, ИИ! Спасительный ИИ, хороший, добрый ИИ, ты ведь поможешь, ты все можешь. Нет, я, конечно, понимаю, что так нельзя, это халтура, надо писать самому, но… «Господи, мы же свои люди, кто без греха, закрой глаза, пусть один раз напишет за меня ИИ, а я отдохну. Только разочек. А потом, честное слово, буду писать сам. Как и всегда. Ну, как, идет?»

Знаков с небес не было. Лишь муха назойливо жужжала в углу. Жара сонной одурью окутала все вокруг.

Гуль оглянулся. В комнате, кроме него, никого не было. Он набрал в поисковике: «ЧатДжПиТи».

«Чем могу помочь?» — услужливо загорелись строки.

«Здравствуйте. — Гуль решил быть вежливым. — Надо написать рассказ, эээ…

Палец соскользнул, и фраза улетела неоконченной.

«Конечно, — заверещал ИИ, — с радостью напишу. На какую тему? Военный, социальный, лирический, о природе, сатирический, фантастику, художественную биографию, миниатюру? Объем? Целевое предназначение? Журнал, газета, книга? С эпиграфом или без?»

Гуль растерялся. Он знал, что возможности ИИ велики, но вот так сразу… Он почувствовал себя клиентом в ресторане, которому услужливый официант расписывает блюда в меню.

— Лирический, для дамского журнала, небольшой, — написал он и добавил жалобно: — Если вам не трудно.

— Думаю! — радостно согласился ИИ.

Раздумья его продолжались недолго. Через полминуты на экране мерцал рассказ под названием «Последняя любовь».

Гуль пробежался по тексту. В нем довольно добротно излагалось, как женщина не первой молодости, обремененная кучей обыденных забот, поскальзывается на ступеньках магазина. Случайный прохожий помогает ей, потом оказывается ее школьным товарищем и первой любовью. Они вспоминают былое в свете вечерних фонарей и порхающих снежинок. Признаются, что чувства не угасли, но долг перед семьями и нынешней жизнью не позволит им ринуться в водоворот чувств. Они расходятся со слезами на глазах и грустной улыбкой на устах, и только танец порхающих снежинок напоминает о том, что их любовь была чиста и невинна.

Конец.

— Банальщина, — огрызнулся Гуль. Но написал ИИ «спасибо». Тот в ответ расшаркался в любезностях и предложил свои услуги по написанию всего чего угодно.

— В следующий раз, — пробормотал Гуль себе под нос. — Когда новая «Илиада» понадобится, так сразу…

Распечатав текст на принтере, Гуль еще раз просмотрел его.  Как есть банальщина, плохо, механически. Но… для дамского журнала сойдет. Что называется, «пипл схавает».

«Ладно, — подумал он, засыпая, — один раз не считается. Все равно ничего не придумаю. В такую жару мозги плавятся, не то что о романтических соплях писать, жить муторно. Завтра отправлю редактору — и дело с концом».

Большая круглая луна так низко висела над окном, словно просилась в дом, к кондиционеру. Видно, и ей было жарко.

Гуль спал спокойным глубоким сном, как спят только люди с чистой совестью. Или очень уставшие. Во сне ему почему-то привиделся актер Андрей Харитонов в роли Овода из одноименного кинофильма. Красивый и молодой Харитонов смотрел на Гуля печальными глазами и ласково повторял:

«Ты — предатель, Гуль, ты предал наше святое дело».

Гуль подскочил всклокоченный. Будильник не звенел, но давняя привычка вставать в шесть утра сделала свое дело. В редакцию по холодку он успеет к восьми, значит, можно поваляться в кровати подольше. Благо жена с детьми у родителей на даче. Никто не вопит под ухом, не подгоняет, не суетится. Что ни говори, в холостяцкой жизни есть свой смак: по-особому звенит тишина, пропитанная утренним солнцем, и гулкие шаги прохожих звучат как музыка.

«Приснится же черт знает что», — вспомнил Гуль свой сон. «Овода» с Харитоновым и Бондарчуком в главных ролях он смотрел в незапамятном детстве, исправно рыдал вместе с мамой на драматической сцене встречи отца и сына, но потом об «Оводе» не вспоминал и никогда к нему не возвращался. И вот, пожалуйста!

А в открытое окно тянуло синим простором, белым свежевыстиранным бельем с соседского балкона, горячим кизиловым вареньем. В дворовой беседке две женщины-соседки готовили начинку для маринованных слив — нарезали чеснок и свежую мяту, месили смуглыми пальцами пахучую смесь. И плыли по двору, перетекали в улицу волшебные запахи уходящего лета…

«Эх… — мечтательно зевнул Гуль, — вот бы написать об этом. О кизиловом варенье, чьи капли как рубиновая ртуть. О маринованных сливах, в которые соседки вкладывают свою любовь и заботу о родных, чтобы побаловать их вкусненьким, об августовском просторе такой глубокой и сочной синевы, какой никогда не бывает в сентябре, о белых простынях, полощущихся на ветру. Ведь это и есть самая настоящая жизнь, теплая, тихая, добрая, верная. Но кому это интересно… Нужен рассказ с элементами драмы и катарсисом».

— Что это? — Редактор журнала, крупная и очень суровая пятидесятилетняя женщина с немецкой фамилией Хексе, смотрела на него поверх очков в стальной оправе. Глаза ее, тоже серо-стальные и немигающие, не предвещали ничего хорошего.

Гуль посмотрел на ее серьги. Те были длинные, из серого опала, и болтались в ушах как-то сердито. Гуль вздохнул.

— Рассказ. К номеру.

— Вижу. А еще рада, что пока не выжила из ума и могу отличить халтуру от настоящего текста. Что вы написали? «Ее оттянутые поклажей руки мелко дрожали, но дрожь усилилась, когда он ласково и сильно взял ее руки в свои и сжал ласково, ибо ничто так не способно умилить и успокоить женщину, как способность мужчины взять на себя заботу о ее повседневных нуждах».

Это не предложение! Это убийство языка!  Это громыхающий ржавый гусеничный танк! Даже в полицейском протоколе пишут элегантнее.

А этот перл: «Он смотрел на нее долго, и глаза его заволоклись слезами, которые, впрочем, превратились в соленые снежинки, порхающие в свете ночных фонарей». Вы свой текст читали?

— Да, — промямлил Гуль.

— Тогда, наверное, в школе по физике была единица?

— «Четыре», — обиделся Гуль.

— Вам явно польстили. Это по каким же законам физики слезы, стекающие по щекам, превращаются в соленые снежинки? Хорошо, это я еще с трудом, но могу представить. Но каким образом они срываются со щек и начинают порхать в свете фонарей? Пьяные?

Гуль и сам не мог понять, как такое прокралось в текст. Вчера, кроме слова «банальщина», он ничего у него не вызвал. Хотя пробежаться глазами — не значит вчитаться и тем более вдуматься.

Редакторша что-то говорила, блестели ее очки в серо-стальной оправе, колыхались серьги в мясистых мочках. Гуль смотрел на кроваво-красный редакторский рот, а перед глазами почему-то вдруг снова возник Овод. На сей раз он смеялся и повторял:

«Предатель, предатель».

Гуль поймал себя на мысли, что ему хочется немедленно послать всех куда подальше: редакторшу, сопливую женскую драму с порхающими снежинками и катарсисом, ИИ с его услужливостью и Овода с его сарказмом. И в корне изменить свою жизнь, чтобы не зависеть ни от гонораров, ни от зарплаты, ни от ИИ, бесцеремонно и жестоко вторгающегося в жизнь, ни от слишком тесных родственных уз, которые так и норовили превратиться в путы. И оставить только дачу со старым садом, серебряную паутину на ветках, синий августовский простор, запах кизилового варенья и маринованных слив — простое и тихое счастье. И вечерние часы на даче, когда в небе мерцали «звезд золотые ресницы»² и на душе становилось спокойно и тихо, как никогда не бывает днем.

Потом он вспомнил, что дача принадлежит родителям жены, и он там не хозяин, и ему стало грустно.

Он молчал и думал. Редакторша сурово смотрела на него и вдруг вздохнула. Вздох получился заливистым, звучным.

— Вот что. Напишите-ка лучше про это.

Она подвинула к нему репродукцию картины Маковского «Варят варенье».

— У нас рубрика «Лики красоты» простаивает. Надо материал давать срочно. О художниках, искусстве. А это сюжет самый подходящий. Лето, жара, старички-супруги варят варенье. Хорошая, душевная картина. Как раз для нашего журнала. Справитесь до завтра?

Он улыбнулся, кивнул.

— Жду завтра.

Серьги снова подпрыгнули, и камни в них заиграли розовым светом. А оказывается, она совсем не злая, эта госпожа «ведьма»³!

А дорога до дома пахла спокойствием и счастьем. К этому запаху примешивалась пыльная цветущая акация, но суть была не в том.

В этот день дорога для Гуля пахла тихим счастьем.

Ляман Багирова

______________

<sup>1.Фраза из поэмы Л.Филатова «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца»
2. Строчка из стихотворения А.Фета «Измучен
3. Hexe (Хексе) по немецки — ведьма</sup>