Вчера я купила измельчитель неудач в простом центре исправления судьбы у главного исправителя мирового порядка Узурпаторова, он же служил и центральным гороскопистом и обыкновенным уборщиком негатива.

— Была б судьба, он все исправит, — шепнула секретарша в фойе, с интересом осматривая мою фигуру. — И зачем вы к нам? Судьба у вас есть, исправить можно и по телефону.  Вот, на прошлой неделе приезжал один феноменалист, у него судьбы нет совсем, ни капли.  Не просматривается даже на ультразвуковом аппарате, не то что на глазок.

— Как это вы разглядываете и видите, у кого судьба есть, у кого ее нет? Какая она, судьба, через ваши аппараты как видится?

— Она не видится, а слышится. Тоненький наигрыш, будто вода бурлит, вскипая, но с энергией подъема. А если звук с энергией снижения, то значит, человек серьезно болен, даже если не знает о своей болезни и опасности для организма. У вас все отлично, поэтому я и удивляюсь.

— Ну, тогда я пойду? Зря ехала в ваш Попрошаевск, в такую даль.

— Подождите! Вам предстоит встретиться с нашим главным. Узурпаторов посмотрит на вас и послушает, определит предсказания специально для вашей судьбы. Что у вас, неприятности? Все измельчит и отправит в утиль все неприятности.

— Беременность в его компетенции? Я не знаю, что мне делать, мэм. Удивлена и обескуражена.

— Кураж найдем! Не уходите. Я потороплю его. Минутку!

Минутка пролетела со скоростью света. Я вошла в кабинет Главного. На его столе стояла пена для ванн «Кураж» абрикосовая. Рядом со столом располагался светло—зеленый аппарат на тонких ножках, над которыми параллельно полу выпирал поддон, а сверху — небольшой бак емкостью не более литра. Еще выше — нечто вроде железного кармана.

— Проходите—проходите, милая вы наша! Сыночка ждете?

Я как стояла, так чуть не села  прямо на пороге кабинета. Он слышать не мог ничего, с его секретаршей мы тихо пошептались, и я уселась в зале ожиданий  рассматривать плавающих в аквариуме рыбок. Она с ресепшена никуда не уходила и ни на что не нажимала, я ее четко видела сквозь отражение в стекле аквариума.

— Да—да, я все знаю и предвижу в вашей прекрасной радужной судьбе с искристыми звуками розового шампанского:  пополнение и празднество.

— А почему розового шампанского, если будет мальчик? Может, голубого?

— Вот—вот, вы уже пошли на поправку! Я еще ничего не сделал, а вы уже решились родить малыша! У вас прекрасное чутье и восприятие жизни! Именно это повлияло на радость в судьбе.

— А можно узнать, как я назову сына? — промолвила я и поняла, как мой вопрос глуп и прост. Как решим с Вадиком, так и назовем. Только как же спорт?

— Спорт оставит у вас неприятные воспоминания и только. Сын ваш будет Всеволодом Вадимовичем.

— Вы знаете даже имя моего мужчины?! Этого я не говорила даже шепотом вашей секретарше!

— Я профессионал, искренняя вы наша! Вот вам «Кураж» и новейший измельчитель неудач «О’кей—о’мэй», — это ваш ключ к вечному счастью.

— Спасибо! Уже ничему не удивляясь, промолвила я, доставая кошелек.

— Что вы, изнеженная вы наша! — воскликнул Главный. — Где вы видели, чтобы  медиум брал с друзей плату! Уберите скорее ваш раскрасивый кошель, он понадобится вам для выхода из учреждения, совсем немного: пять ливров в переводе на рубли и обещание пользоваться нашим чудо—измельчителем исключительно в целях улучшения вашей судьбы и ничьей иной. Даже муж Вадик не может  приближаться к «О’кей—о’мэй», спрячьте у мамы, лучшая вы наша!

Я на мгновение задумалась: почему он основной счетной денежной единицей выбрал ливры? Что-то здесь не так, ливрами пользовались до Французской революции 1795 года. Но как я спрошу об этом Узурпаторова? Вдруг медиум рассердится?

— А как его нести, господин медиум? Он тяжелый? А где его спрятать у мамы, ваш измельчитель неудач?

— Родная вы наша! Не наш, а ваш! Измельчитель вашим стал, как только вы переступили порог нашего офиса. Вы с вашим эмбрионом не утомились? Вытрите пот на лобике белом вашем! Вот так!

Медиум привстал и ловко дотронулся белым платком,  вынутом  из грудного кармана, до моего лба. Прикосновение легкое и изящное принесло легкое покалывание в виске, а потом прошло все сразу: и усталость, и сонливость, и какое-то громыхание сверху, будто нахожусь дома, и соседка гремит, убирая хлам с ее пола.

—  Зовите меня Пчёл.

— Пчёл? Это имя?

— Теперь это никнэйм. Я буду онлайн наблюдать за тем, как вы пользуетесь измельчителем неудач «О’кей—о’мэй». Не обижайте его, прячьте под старыми скатертями, коих у вашей мамы множество в кладовочке за дверью в маленькой комнатке.

— Преклоняюсь перед вами, Пчёл!

— Я ничего иного не ожидал услышать! Прощаемся.

Внизу ждал швейцар, которому я заплатила полкошелька злотых в пересчете на рубли. Ливры уже не требовались, они устарели,  пока мы беседовали с медиумом. Немало стоит выход с измельчителем. «О’кей—о’мэй» оказался приятно  легким. Не легко оказалось только осознать  полнейшее отсутствие беременности даже через два месяца. Дом, где был офис медиума, растворился в воздухе. Когда я приехала посмотреть ему в глаза, на том месте располагался ларек с цветами и фото—салон, и никакого синклита волшебников. Больше ничего: никаких кружевных приспущенных занавесок, ни рыбок в аквариумах, ни стеклянных полочек  с красивыми пузырьками.

Я продолжала занятия спортом, встречалась с Вадиком, и больше нигде не платила никому. Осмотрительность приходит с опытом.

Закончился мой абонемент на йогу, и я стала заниматься под музыку дома, на память, а так как в моей памяти оставались и упражнения от занятий шейпингом, то получался симбиоз.

Шейпинг с йогой в одном флаконе — это не сожительство двух организмов, как я думала раньше, это судороги  мышц и скорая помощь. И вместо сброса веса — хирург с рентгеном. Не хилый такой высоконький бывший студент моего суженного уверяет, что  ехал специально ко мне, имея личное желание помочь разобраться с моими мышцами. И правда, хирург: в разговоре высоко поднял правую руку, будто надевая перчатку, и пошевелил длинными пальцами, натягивая несуществующую перчатку на ладонь. Не поверить — значит быть слепой. А поверить и ехать на рентген — значит, быть некомпетентной. УЗИ тазобедренного  сустава — не панацея, но дало бы видимую картину. Мышца бедра дала Лист Мебиуса, и зажегся аварийный свет на выходе из финала  супружеской жизни с таким затяжным антрактом, что хруст суставов — почти музыка.

Сведенная судорогой, стонала и кряхтела Ольга, расплачиваясь за развод и девичью фамилию.

За окном раздавались возгласы играющих детей, а боль не отпускала, сгибала фигуру влево, и только настойчивое  выпрямление осанки и укол давали ее облегчение.  У соседки День рождения, муж заказал ей двух ростовых медведей с поздравлением во дворе дома, чтоб все видели, как он ее любит. Ирка, пьяная до поросячьего визга, сидит в детской песочнице и разговаривает с медведями. Один лег поперек песочницы и просит есть, второй лег параллельно первому и просто уснул, напевая под музыку из его мехового костюма. Ирка вытаскивает из сумки «сухой паек» со словами «Вот  припасла вам тут перекусить», но третий ваш медведь, то есть, муж мой Миша, задерживается, так что остается без пикника. Мы с вами,  любимые мишки, проведем этот счастливый день в моей жизни». Сказав это, Ирка падает без сил на медведя и на несколько секунд вырубается намертво, засыпает. Медведь оторопел: и так в жару в ростовой кукле жарко, еще пьяная дурочка разлеглась поперек груди.  Как теперь ее отрезвлять? Достал из пакета лед и говорит: «Девушка, …Ирочка, как бы нам с вами пойти на компромисс?»

Ирка, сквозь глубокое опьянение заслышав речь не  мальчика, но мужа, встрепенулась было, но вновь сложила голову на сердце артиста в кукле.

— А ты ей шепотом скажи, шепот более проникновенно звучит! — посоветовала Ольга со второго этажа балкона, придя в себя после судороги.

Медведь понял, что просто так Ирка не встанет, и начал просить еды шепотом. Ирка же мать, она проникновенным сердцем своим услышала голодного медведя, вынула салат в пластиковом контейнере, и столовой ложкой приготовилась кормить мишку. Соседи, кто видел, угорали от смеха.

Так под смех соседей и медведей, я выздоравливала от смеха над собой. Надо же! Поверить Узурпаторову, медуму, и отдать его сообщнику на выходе все деньги! Надо же, взять у него «измельчитель неудач»! Хлам из жесткой фольги! Ну ты, Ольга, безголовая спортсменка-залетчица! Лучшей дуры для обмана ему было не найти! Но как прошла беременность? Две полоски не могли обмануть!

— Могли! — услышала я из своей кладовки, где должен был быть перепрятан сертифицированный измельчитель неудач «О’кей—о’мэй».

Я попятилась от кладовки, от страха решив прогуляться на балконе и посмотреть на Ирку с медведями. Ирка сидела на лавчонке песочницы и закармливала проголодавшихся артистов,  прямо в костюмы ростовых кукол закладывая им по очереди ложками питание. Рядом голуби клевали не попавшие в рот медведям крошки зеленого горошка, огурцов, вареных яиц и вареной  картошки. У голубей тоже был пир, подскочил и воробышек. Рядом с мишками уже располагался ее муж Михаил, также послушно, как медведи, раскрывая рот, едва пьянущая до положения риз Ирка подносила ему очередную ложку салата.

Наш с Вадиком сын родился через год, и мы его действительно назвали Всеволодом, как предсказал Узурпаторов. На День рождения, по исполнении трех лет нашему сыну и официальному супружеству, мы заказали Всеволоду Вадимовичу тех же самых медведей, я приготовила, как Ирка, салат, и вынесла его в пластиковом контейнере во двор. Мы втроем смеялись и кормили мишек и птиц в песочнице после плясок и сказок, рассказанных мишками Всеволоду.

Ирка с пятого этажа упарывалась над нами, послав к нам вниз, во двор, мужа Мишу с подарком для Севочки. Сразу понятно, что это  был за подарок! Медведь, конечно же! Медведь—рюкзак с конфетами «Мишки на Севере» и «Мишки косолапые» с картинами Шишкина на зеленых фантиках! О’кей—о’мэй!

Елена Сомова