Подсолнечное масло, растёкшееся по угольно-чёрному противню, напоминало узором омара, и тёща, позвав зятя, показала ему, собираясь жарить пирожки, раз длился день рождения дочери.

Первое декабря щедро всё опушило: калужский вокзал, на котором Надя встретила Сашу, напоминал каменный торт, убранный дополнительно игольчатой снежной крошкой: чем не сахарная пудра?

Заснеженный маленький скверик ажурен.

Но ни тёща не знает, что она в будущем тёща, ни жена, что жена…

Отношения, длящиеся несколько месяцев, разное предполагают, а тогда, смешивая вместе салаты, просто собирались отмечать, и тьма, сгустившись за окнами, прорежена была огнями соседнего общежития.

Тёща читала поздравительные стихи, возможно – импровизировала.

Где-то в бездне горели фонари – шаровидные узлы перспективы.

Почти двадцать лет спустя Саша, счастливо избежавший взаимоотношений «тёща-зять», покинув на время квартиру тётушки, где празднуется мамин юбилей (он последний, но Саша не знает об этом, как все не ведая будущего, завесу не отдёрнуть), ведёт своего малыша, позднего мальчишку, на площадку к театру: кататься на машинках.

Ведёт, держа в руке нежную, как цветок, ручку, потом несёт перископом на шее, прижимая к себе ножки: так удобней, и то, что поддат – застолье было пышным – добавляет энергии.

Театр огромен; красивая основательность колонн, и греческая мощь фронтона.

Каскады фонтанов, работая перед ним, отливают водной сталью; голуби воркуют, ища корма, как всегда. Они так смешно двигаются: голова ныряет вперёд в такт веточкам лапок.

Машины предлагаются тут: их ряд – они пестры, есть спортивные, есть разные, многообразие форм влечёт малыша.

Мальчишка так сосредоточенно рулит, и Саша, наблюдая за ним с края площадки, поскольку курит, думает…

Ни о чём: сладко плетутся мысли, залитые водочным счастьем, пока нечто собирается на небесах.

Вырисовывается фиолетовой громадой: ползут массивные туши туч.

Они монументальны, внутри них мерцают оранжевые разрывы, и Саша, подходя к малышу, остановившему машину, спрашивает: К бабуле зайдём?

Он кивает энергично, не глядя на тучи, успеют ли до водяной небесной работы?

-Давай быстрее, сынок: до дождика надо успеть.

Сынок – одно из нежнейших слов в пантеоне-дворце русского языка, как и мальчик.

Быстро мелькает калужская обыденность, провалы дворов, скучные многоэтажки: мама и жена из Калуги, тёща в ней – всегда и навсегда, и сколько родных было!

Пятницкое промелькнёт – старое купеческое, после всеобщее кладбище, обычно промелькнёт, массивная ограда низка; ничего зловещего, просто часть жизни, обрезающей твою, Саша, мама и тёща лягут сюда, но ещё не знаешь об этом.

Быстро – с малышом, и, снова подхватив его, устраиваешь на шее, и, натужно дыша, поднимаешь так на пятый этаж дома брежневского периода – с пёстрыми стекляшками по фасаду; лестница темна, неудобна, ступени щербаты.

— Любименький приехал! – восклицает тёща, так любившая малышка.

— На папе, — говоришь, отдуваясь, осторожно снимая маленького, бесценного.

Они – в тёщиной комнате, устроившись в глубинах кресла-кровати смотрят телевизор: большая плазма мерцает пестро, вдруг бабушка что-то начинает ему петь, пока ты во второй комнате, где столько раз останавливался, приезжая с женой, пытаешься отдышаться на раскладном диване.

Дождь, выстрелив резко, миновал.

Берёза, белея чёрной своей клинописью, рассекает окно.

Тёща потом спросит, сколько ж маме.

Ответишь — 80. (Никто не даёт: энергична, светла и подвижна).

Покачает головой: Нам пример.

Передаст поздравления.

Не общались они в общем.

Я почти ничего не знаю о тёще: только то, что муж, надин отец, утонул в Оке в двадцать семь, она одна растила детей, а меньшой, надин брат, никак не помнит отца.

Одна растила, словно замерев в янтаре трагедии, всего несколько лет проживши с ним, толком и не прочувствовав семейной жизни.

Счастья?

Какое уж тут – но была оптимистична: говорила как-то – Никогда никаких мыслей о смерти, только б детей поднять.

А что – они не умрут?

Я не спрашивал об этом.

Вот, стоя в дверях второй комнаты, где на диване я вибрируя в адском предвкушение похода к стоматологу: Мне раз, давным-давно должны были лечить, и, сделав заморозку, сказали, чтоб ждала. Я ждала, ждала. Про меня забыли. Заморозка схватила, прошла, отошла, а… побоялась напомнить, когда вспомнили, пришлось терпеть боль.

А потом, накормив ужином – идти-то завтра утром, молвила: Все говорят – думай о хорошем. А как – когда думается о плохом?

Шар оптимизма лопается об иглы онтологических обстоятельств судьбы.

Первый раз видел тёщу так: остановившись у кого-то из родни, шел к Наде, не знал толком длинной, монотонной улицы, и тёща словно почувствовала меня, на встречу двигалась, остановившись, спросила: Вы Саша? Я надина мама. Вот этот подъезд, на пятый этаж поднимайтесь.

И назвала квартиру – которой надолго придётся стать полуродной.

Плотная, пожилая женщина.

Цвет одежды?

Но мело, качались словно февральские фонари, и в не точном, призрачном освещение не рассмотрел.

Никогда не вмешивалась в жизнь: хранила дистанцию?

Связанная как-то с Подзавальем: колоритным районом, сплошь из частных домов, и всюду хозяйство натуральное: бродили с женой, рассказывала что-то, мелькали фрагменты чужих жизней: от вырезов внизу калиток для кошек до стандартных крыш.

Никто здесь не делает плоскими – не Сицилия, чай.

Краски, почти не меняясь, складывают, как будто и определяя фактуру предметов, дачу – важный элемент калужской жизни.

В данном случае – 167 километр, рядом с Тихоновой пустынью, где некогда выглядывал из пространного, тёмного дупла Тихон, напуганный жизнью настолько, что участвовать в ней не сумел.

Ещё до женитьбы — копаю, усерден, тупо войдя во вкус! копаю грядки под картошку, и теща, поражённая моим, городской сочинитель, упорством, говорит: Теперь я тебе просто обязана чекушку поставить.

Сходила на станцию, тогда торговали в бетонном фургончике с ржавыми ставнями, принесла.

В то время на территории был домик-времянка: треугольный, со старым скарбом-бытом, пожелтевшие газеты с завихрёнными углами лежали на стульях, но мы ужинали, и я пил водку в удобном сарайчике для инструментов.

Был там и стол.

В другой раз пошёл провожать тёщу с дачи, дом уже был построен: новый, двухэтажный, основательно-деревянный; ожидая электрички, мы стояли на платформе, края её – совсем разбитые, обомшелые, крепко пахнет шпалами, пестреет возвращающийся в Калугу народ…

-Коля должен был приехать, — говорю про знакомого.

-Ох, не люблю я его! Куркуль, как отец.

Начало леса, тронутое осенью, остро входит в синевато-прозрачные, небесные пласты…

Малыш раскапризничался, тёща берёт рано утром укачивать, напевает ему, прерываясь, говорит в комнату, пропитанную сном и теплом: Маменька, давай кушеньки скорее.

Смесями питали.

На встречу малыша в роддом чуть опоздала, ворвалась в людское месиво с синей ленточкой, что протягивала не понимающей, где мама, жене…

И потом, дома, когда мы рассматривали спяще-сопящего малыша говорила на кухне, чай пили, с мамой моей.

О чём?

Можно нафантазировать: о житейском скарбе, о мере мира, выраженной такой обыденностью, что, провожая тёщу под накрапывающим дождиком, спросил: Как вам наш ремонт?

Сказала – Понравился…

Не знаю о ней фактически ничего.

Вероятно – не надо.

Ждёт у школы, и я, забрав мальчишку-первоклассника, и ранец кажется таким большим, а вокруг опушённые снегом перья кустов, говорю, заметив её: Ну, Андрюш, гляди!

Бежит к бабуле.

Она, приветствовав любименького, достаёт большую шоколадку «Алёнка», и собирается уходить.

— Андрюш, приглашай бабулю. Пойдёмте, хоть чаю попьём.

Он живёт в пёстром мире маленьких вещей.

Он показывает ей, говоря: Папа подарил. А это у Стёпки выменял.

Маленькие машинки, словно коллекция жуков.

Бильярд на выдвижном из высокой кровати столике краснеет шарами.

Бабуля расспрашивает о школе.

Пузырится нежный детский рассказ.

Зайдя в церковь, погружаясь в неприятный ладанно-восковой дух, у бокового отсека, предлагающего прейскурант услуг (тускло и равнодушно иконы мерцают дальше), прошу тётку со стёртым лицом отменить сорокоуст о болящей Ольге.

Её нет.

Она умерла.

Поехала в Анапу (в Калуге живя, практически не общаясь с сыном, любила путешествовать), и там разбил инсульт: разбил окончательно, жена, договариваясь на работе, мчалась, но — ничем не помочь! потом рвалась назад: у мальчишки день рожденья (а на год бабуля подарила ему такой самосвал! долго катали, привязав к бамперу верёвочку), и, приехав ночью, утром получила звонок.

Извещали о смерти.

Малыш, чуть до восьми оставалось, не среагировал никак.

Так и должно быть: в русле возраста.

Я практически ничего не знаю о ней.

Но образ её растворяется в сознанье моём теплом и невмешательством в жизнь нашу, любовью к позднему внуку, чем-то хорошим, и таким неожиданным: никогда не думал о её смерти, полагая, что все бессмертны.

Александр Балтин