Тоска сдавливала горло Крейслеру, он почти не мог дышать, но все-таки пытался мысленно выжить, с тоскою думая о том, что с ним произошло.

«А что собственно произошло, когда всегда было?” – cнова и снова думал про себя Крейслер и удивлялся своей кажущейся никчемности. – «А было только то, что ничего не было»… Его мысли вторили движениям его тела, которое словно болталось, бесчувственное, сообщая Крейслеру снова и снова о том, что отпуск в этом году он будет проводить без Марианны.

«Взяла и уехала», — бормотал он про себя, чувствуя, как каменная плита снова давила ему на сердце.

Он бродил по острову с ощущением печального Робинзона, который совершенно провалил свою жизненную задачу. Отсутствие Марианны делало из его жизни настоящий ад, он вновь и вновь вспоминал ее походку, улыбку, разговоры, долгие вечера вдвоем, и ему становилось совершенно нестерпимо от одной мысли о том, что он ее больше не видит, или не увидит, или что она нашла ему замену.

Это Крейслера волновало меньше всего. Он был ужасно уверен в себе, но при всей кажущейся самоуверенности, внутри его всегда блуждало какое-то сомнение в отношении себя, что теперь ярко проявилось, когда Марианны рядом не стало.

«Марианна!» — повторял про себя Крейслер, и снова смотрел на море, прилив волн, закат, думая о том, как было замечательно, когда Марианна гуляла здесь с ним все эти годы, улыбалась солнцу, и покупала свои эти бесконечные длинные платья в кружевах, синего цвета.

Крейслер грустнел еще больше, когда думал о своем детстве. Элементарные знания психологии делали из его мыслей настоящий кошмар, он с легкостью идентифицировал свои недуги, и теперь пребывал в состоянии вовсе не стыда или раскаяния, как могло бы показаться неспециалисту в этих вопросах, а в состоянии легкого недомогания и отчаяния, одновременно, так как никакие силы не могли его заставить примириться с тем, что Марианны не было рядом. Надуманный им мир столь сильно держал его, что даже если бы о Марианне он узнал самые невообразимые вещи, он все равно относился бы к ней точно также, как сто лет назад.

От этой мысли Крейслеру было печально и одновременно сладко, словно он возвращал мысленно себе свой рай, и на него теперь не только никто не покушался, но и не мог помешать ему быть не то, что счастливым, а хотя бы уравновешенным.

Крейслер вспоминал Марианну и улыбался. Марианна была особо хороша летом, носила легкие, короткие платья, а иногда совсем – длинные. Пила красное и белое вино, отчаянно хохотала, и меняла свои туфли, каждый раз подбирая что-нибудь еще более красивое. Красные, зеленые, фиолетовые, они так нравились Крейслеру, и он с наслаждением думал, как она надевала их на свои длинные, красивые ноги, гарцуя, словно молоденькая лошадка по кругу арены цирка.

Лаура звонила случайно, как она обычно делала, и удостоверившись, что Крейслер был далеко, легко забывала о его присутствии. Лаура тоже отдыхала, уехала куда-то с семьей, и ее присутствие в жизни Крейслера окрашивалось в новые тона, словно дело набирала непредвиденные обороты.

Лаура проявила себя потрясающе умно и искренне, так думал Крейслер вспоминая их последнюю встречу, после которой он на мгновение почувствовал себя абсолютно счастливым. Лаура была мягкой, теплой, доброй, лучезарной, ее присутствие постепенно напоминало Крейслеру о том, что он может быть в жизни просто счастлив, как человек, а не Бог, и что ему тоже могут принести кофе в постель, или даже накормить завтраком. Марианна не стала бы носить Крейслеру кофе в постель. Кофе предназначалось кому-то совсем другому, но Крейслера это никогда не трогало и не печалило. Его ощущение счастливого несчастья было чем-то таким, что совершенно не могло ни с чем сравниться. Исцеление означало бы, что все творческие силы Крейслера будут отняты, поэтому он и думать не мог о том, чтобы как-то заменить Марианну, или встретить кого-нибудь другого, однако, Лаура и ее теплое отношение вдруг согревало в нем далекие струны детства, и он заново смотрел на мир, словно цепляясь за него всеми силами.

Крейслер принимал Марианну любой. Это было совершенно очевидно. Марианна когда-то давала Крейслеру понять, что он совершенно ее не знает, но Крейслер знал Марианну очень хорошо, и его ничего не печалило, даже ее отсутствие, которое, впрочем, ужасало его одновременно, как будто все опасения его жизни вдруг сбывались. Крейслер Марианну любил. Он любил ее как любят ребенка и женщину, любил ее всю целиком, со всеми сложностями ее фантазий, привязанностей и внезапных решений. Марианна сразила Крейслера собой сто лет назад, и вспоминая их первую встречу, он уже и сейчас понимал, что их внутренние взаимоотношения не сможет разрушить даже смерть.

Лаура была легче, чуть добрее, и чуть человечнее, что, впрочем, Крейслеру и не так нравилось, потому что он совершенно не верил в человечность людей, в принципе, и считал, что оценивать людей по их качествам значит просто вводить себя в заблуждение. Считать, что кто-то может полюбить Крейслера ему тоже не приходило в голову уже давно, его это даже не волновало. Внимание к нему всегда было особым, и всегда заканчивалось, тем или иным образом, поэтому он изначально отсекал внутри любой намек на благополучие, поэтому и разочарование у него практически никогда не наступало.

Лаура даже подражала в чем-то Марианне, и это Крейслеру не очень нравилось. Он уготовил в своем сознании для Лауры роль света и ангела, поэтому неожиданное внимание к Марианне и ее лунам, вводило Крейслера, если не в замешательство, то недоумение.

«Лаура должна меня отпаивать и спасать!» — мысленно говорил себе Крейслер, осознавая, что без Марианны он все равно пропадет, даже если кто-то его будет спасать, но у Лауры есть небольшой шанс как-то привести его в чувство и не дать совсем потерять здравый смысл.

«Марианочка!» — твердил про себя Крейслер. – «Подыхаю я без тебя совершенно!»

Крейслер сам удивлялся власти Марианны над ним, словно она сковала его волю, отпустила, и снова привлекла к себе, запечатлев на лбу пламенный поцелуй.

«Ты вот такая Марианна моя!» — говорил про себя Крейслер и снова впадал в тоскливое ощущение гибели, которое сопровождало каждую минуту отсутствия Марианны в его поле зрения.

Лаура приехала на остров неожиданно, и произвела на Крейслера своим приездом совершенно неизгладимое впечатление. Теперь они вместе гуляли вдоль моря, шевеля песок и вглядываясь в солнце, то самое солнце, которое всегда принадлежало Марианне, и теперь было почему-то предоставлено и Лауре тоже.

— Вы такой грустный иногда, — сказала Лаура и посмотрела на Крейслера из под бровей.

«Какая она красивая», — подумал Крейслер и снова опечалился, словно продвижение в сторону знакомства значило для него неминуемое фиаско и гибель.

— Да, я так рад Вашему приезду, — сказал Крейслер и посмотрел Лауре в глаза, видя ее неуверенность и даже некоторую обиду.

— Вы как будто бы не знаете себя, и других, — сказала Лаура и мило улыбнулась Крейслеру, словно считывала его настроение, еще лучше, чем Марианна.

Крейслер слегка насупился, словно его опять ранили. «Видимо, для меня лучше всего сидеть на берегу в одиночестве, и думать о Марианне», — еще раз сказал он уже почти вслух, и устремил свой взгляд куда-то вдаль, наслаждаясь шумом прибоя.

«Марианна во многом человек благородный», — подумал Крейслер. – «Она даже хочет, чтобы я жил как человек». Проговорив это про себя, Крейслер слегка поморщился. Усилие быть человеком давало о себе знать. У Крейслера болела голова, и он ощущал себя рыбой, которую выкинули на берег. «Слабак!» — подумал он про себя, и снова посмотрел на Лауру, которая одарила его слабой улыбкой, которая также сигнализировала Крейслеру о том, что его мысли становились явными, и что если он сию минуту не перестроится, придется потерять обеих женщин одновременно и уже никогда их не вернуть.

«Потеряю и подохну!» — подумал Крейслер, и снова посмотрел на Лауру, ощущая, что все равно должен отказаться от нее, потому что иначе не простит себе никогда. И все же ему было приятно смотреть на Лауру, улыбаться ей, представлять, как он мог бы быть с ней счастлив. Ему виделись его молодые годы, прыжки с парашюта, долгие заплывы, ужины при свечах и огни над яхтами, виделись маленькие джеты, белые пароходы и лайнеры, ветра и закаты, и безумные ночи любви на берегу, в какой-то богом сшитой палатке.

На утро море было спокойным. Крейслер гулял вдоль моря, печалясь и улыбаясь солнцу, вновь разговаривая с Марианной о ней же, вновь думая о том, что в жизни у него все было потеряно навсегда. Лаура долго не вставала, ее не было в номере, и на ресепшн сказали, что она уехала куда-то рано утром. Крейслер расстроился, осознавая, что проделав такое огромное расстояние, Лаура тоже искала какой-то поддержки, но не найдя ее, вдруг взяла и наказала Крейслера, уехав куда-то в Афины на целый долгий день шоппинга.

«Она такая чувствительная» — подумал Крейслер и усмехнулся про себя, еще раз осознавая, что совершенно не мог сделать никого счастливым.

«Надо разлюбить Марианну!» — вдруг сказал себе Крейслер и ужаснулся от одной этой мысли. – «Эта Марианна! Голову мне совершенно скрутила!» — повторял он про себя, каждый раз сталкиваясь с ощущением полной никчемности от одной этой мысли.

«Марианна… Марианна. Никто никогда не сможет быть как она» — повторил про себя Крейслер, и когда поднял глаза, вдруг обмер. Перед ним стояла все та же Марианна, чуть похожая на Лауру, но это была она, живая, невредимая, она самая, вернувшаяся с прогулки, и терпеливо раскладывающая одежду по номеру.

— Марианна! – вскрикнул Крейслер, ощущая, что он совершенно потерял сознание и присутствие духа, и что он не сможет с ней разлучиться никогда.

— Марианна! Где ты была? – закричал Крейслер, весь съежился. Он ощущал, что сходит с ума, раздваивается, словно его сознание не может удержать этих несоответствий жизненных тонусов и движений.

— Марианна! – повторял Крейслер и снова целовал ее, мысленно, глядя прямо перед собой, удивляясь тому, что она снова была здесь, рядом с ним.

— Это не я, — сказала Марианна, и Крейслер снова послушно закивал, словно слова вообще не имели никакого значения.

— Марианна! – опять сказал он, и опять кивнул. Глядя на то, как Марианна скидывала плащ, он мог с легкостью утверждать, что перед ним была Одри Хепберн, столь легко Марианне удавалось двигаться, и столь царственна она была в своем поведении.

Крейслер хотел сказать Марианне, что вчера принял ее за Лауру, но не смог, понимая, что Марианна это никогда не поймет, в принципе не поймет, и не оценит. Она с легкостью дала бы ему эту возможность поиграть смыслами, но обращать внимание всерьез на Крейслера, она все равно бы никогда не стала.

Крейслеру хотелось вдруг убежать, уплыть, умереть, только бы не мучиться этой раздвоенностью. Он также хорошо понимал, что физическое присутствие Марианны даже если и имело значение, по большому счету не так много значило. Ее присутствие в прошлом Крейслера оставило столь значимый след, что он никогда не смог бы стереть ее из памяти, а держать ее за руку ему редко когда удавалось.

Крейслер подумал про себя, что вопрос близости был людьми в принципе надуман. Ощущать запах Марианны или целовать ее было все равно, что разрушать икону, или целовать ее слишком долго. Сила отношения Крейслера была такова, что ее хотелось отдалить, словно она сжигала его своим присутствием, а отдаляясь, сохраняла и его любовь, и привязанность, и помешанное с отчаянием ощущение конца света.

Крейслер помнил, как он познакомился с Марианной. Это было в Иерусалиме, он ходил по вечному городу, и его обжигало солнце. Марианна тогда сказала, что больше всего на свете не любит медуз. Медузы у моря были огромные, их выкидывало прямо на берег, и Крейслер шел по белоснежному песку, ощущая, что более счастливого места на свете он никогда не видел. Иерусалим был страшным и красивым, монументальным и древним. Тепло и энергия, которые этот город источал, погружали его в какое-то далекое прошлое далей и цветов, снов и искажений, как будто кто-то за пределами бытия шептал ему что-то на ухо, или раввин, крестивший на выходе из города, засовывал ему в зубы божественно действенную тетра-грамму.

Когда Крейслер гулял по этому каменному городу, заходя в магазины со старинными монетами, найденными под лабиринтами старых каменных улиц, он и встретил Марианну, которая почему-то при их новой встрече потом сказала ему, что никогда не была в Иерусалиме. Он чутко знал, что встретил ее именно там, когда купил на развес золотую руку в одном из магазинчиков, знал, что видел ее, когда автобус бежал по автостраде, а слева было озеро Кинерет, прозрачное и бело-синее, по которому Христос пошел, аки посоху. Крейслер вспоминал ту жару, которую не могу выстоять, заматывая голову белоснежным платком, словно воочию видел свое отношение к Марианне. Марианна была из каких-то ветхозаветных историй, словно миф оживил ее, а каббала была, наконец, явлена Крейслеру в живом воплощении его собственной чудодейственной силы. Он слышал молитвы, громко читаемые, видел печальных людей в длинных мантиях и высоких шляпах, и ощущал, что Марианна явилась к нему из города древностей, сообщив о том, что смертных грехов вовсе не десять, а только семь.

Лаура была для Крейслера совсем другим человеком. Вызывая его ревность, она только смешила Крейслера, расстраивая его ожидания. Лаура не понимала Крейслера. Крейслер, встретив Марианну, не встретил волшебницу, он встретил человека, которого ему послал Бог, и этот человек не мог быть заменен, ретуширован, отнят, или присвоен. Марианна так и стояла в его сознании, в голубых и розовых одеждах, веселая, грустная, улыбающаяся и слегка сумасшедшая в своем ощущении трагичности и бренности всего человеческого существования.

— Я так люблю Марианну! – сказал Крейслер и с отрешением посмотрел в ее сторону, осознавая, что она снова была вне времени и вне ситуации, объединяя миры и создавая фантасмагорическую прогрессию его жалкого существования.

Нина Щербак