Каждый раз, когда мы слышим «мистика», в памяти проскальзывают ужасы, связанные с мрачными и пугающими событиями (демоны и жертвоприношения, призраки и проклятия). Тёмная стихия всегда имела сакральный оттенок, бесовские мотивы и тайные ритуалы. Исторически мистика в литературе зародилась в эпоху Средневековья, где в мистериях и мираклях часто воссоздавалась ситуация вмешательства небесных сил в земные события. Значительный вклад в развитие жанра внесли готические романы XVIII века, например «Замок Отранто» Горация Уолпола, «Удольфские тайны» Анны Радклиф, «Франкенштейн» Мэри Шелли, конечно же, нельзя не упомянуть корифеев вампирского жанра — Брэма Стокера и Стивена Кинга. Однако, мистика это не только про хоррор и демонические ритуалы, зачастую в повествования вплетаются философские и даже романтические сюжеты. Несомненно, к мистической прозе можно отнести и Пушкина, и Гоголя, и Достоевского, и Булгакова.

В представленных рассказах сборника «Тёмная серия» Аристарха Ромашина мистика функционирует как инструмент, который одновременно раскрывает и искажает человеческую психологию: внешне сверхъестественное перекликается с внутренними травмами, надеждой или желанием получить всё и сразу. Тёмная психология этого сборника проявляется через мотивации персонажей (страх, любовь, власть). Автор образно и художественно воссоздаёт конфигурацию повествовательных перспектив, усиливающих двусмысленность и границы между реальным и фантастическим.

С первой фразы рассказа про чертёнка и адскую школу возникает отсылка к «Чертёнку №13» — советскому кукольному мультфильму режиссёра Натана Лернера о приключениях маленького чертёнка. В рассказе «Чёрт, который любил кататься на коньках» сюжет так же начинается с адской школы, где маленьких чертят учат: «Внушить, чтобы люди причиняли зло себе и другим!» Однако главный герой, маленький Йохан, искренне не понимает, как можно быть таким эгоистом, и вместо того, чтобы склонять людей к пагубным деяниям, он развлекает себя (катается на коньках). Автор умело использует метафоры и обороты, изображая окружающую бесовскую действительность: «земля, словно пасть дракона, раскрылась», «лёгкая гарь, ударившая в нос», «огонь, пляшущие языки которого достают до потолка».

Любопытен выбор необычных имён, так, например, имя чертёнка — Йохан имеет скандинавское происхождение и буквально переводится, как «Бог милостив», а вот имя главного чёрта, Дьявола — Адрамелах, что также имеет ассирийское происхождение, часто отожествляется с культом Молоха и в демонологии считается «великим канцлером ада».  

Автору можно немного поработать над повторами, чтобы текст выглядел более художественно и лаконично. И избегать сложносочинённых конструкций с использованием союзов «чтобы», «что», «для того, чтобы».

Тем не менее рассказ читается с интересом, сквозящая мысль чётко построена и вплетена в сюжетную канву. Небольшой, но глубокий рассказ в сатирической форме учит одному: «Плохие деяния встречаются чаще в тех местах, где люди больше всего способны совершить грех».

А вот в рассказе «Мускатный орех» описывается скорее не грех, а неудовлетворённость. Повествование строится от лица главного героя, разочаровавшегося в личной жизни и пытающегося решить эту неустроенность. В основе источника поиска выступает мускатный орех, свойства которого обладают сказочным, волшебным эффектом. Главный герой надеется с помощью напитка успокоить свою внутреннюю сущность, но вместо этого, он «пробудил монстра, который накинулся и утащил его в мир иллюзий». Психотропный триггер (передозировка мускатного ореха) — узнаваемый приём: вещество создаёт обоснование для видений, оставляя пространство для сомнения между реальным сверхъестественным и психологическим феноменом (сравните с «Заживо погребённые» у Эдгара Аллана По или с фантастическими видениями у Достоевского). Этот лиричный рассказ не лишён драмы и психологического подтекста: не стоит цепляться за счастье обеими руками. Автор, как в классических учебниках построения текста, использует метод «показывать», а не «рассказывать». Изначально представленная возможность обрести любовь, к концу рассказа проектируется на переосмысление отношений. Невозможность построить «свои» отношения, трансформируется в желание «спасти» чужую жизнь. Таким образом, спасение становится способом обрести смысл и объект любви. Такая вот достоевщина тонкой линией протянулась через весь рассказ.

Мифическая история присутствует и в рассказе «Господин Смерть» — мифопоэтическая пустошь проявляется тогда, когда автор вплетает легенду о Совейне, договоре с демоном и старом культе. Сюжет строится вокруг того, что люди ошибочно считают: за их душами всегда приходит одна и та же смерть. На самом же деле на службе у преисподней — целая армия «смертей», у каждой из которых свой список душ, за которыми они должны прийти в назначенный срок:

Пятеро друзей были древними колдунами, которые, вызвав демона, заключили с ним договор. Демон поведал им, как обмануть смерть и получить вечную жизнь, а те взамен в Самайн (День Всех Святых) должны были приносить ему в жертву невинную душу. Но чтобы Со-вейн не мог прийти за их душами, колдунам нельзя было собираться вместе… Господин Смерть Со-вейн или Саман, как его называли древние кельты.

Это даёт ощущение глубинной предыстории, что усиливает архаическую трагичность повествования. Колдуны используют насилие и ритуалы для продления своей жизни. Вообще концепция вечной жизни через чужую смерть — это своеобразный архетип паразитической демонической власти. Где мораль нивелирована до бесчеловечности, а понятие бессмертия — до призрачного упования в нечто радужное. На самом же деле массовый ритуал становится контекстуальным приёмом, показывающим, как за всеобщей деградацией маскируется насилие. Эти и другие описания культовых обрядов напоминают феерическую космологию Лавкрафта. Вспомним ритуалы, связанные с Йог-Сототом: впервые появившемся в произведении «Случай Чарльза Декстера Варда», а позже в «Хребтах Безумия» и «Обитающих во тьме». Элемент могущественного заклинания, который позволяет открыть врата существам из Иного мира. Почему именно праздник Хэллоуина? Автор использует привычные паттерны (костюмы с капюшонами, младенец в корзинке, обряды в полночь, жертвоприношение). Это всё срабатывает как тайные знаки, посвящённых в колдовство и таинство: страх перед смертью и обещание продления жизни. Через явление колдовского ритуала читатель быстро считывает смысловой контекст — это не просто «праздник», а мизансцена пересмотра идентичности и власти.

Продолжая тему идентичности, в сборнике представлен ещё один любопытный рассказ — «Проклятая картина», отсылающий нас к «Портрету Дориана Грея». В повести Оскара Уайльда картина становится зеркалом души и хранилищем порока, а в рассказе Аристарха Ромашина, картина функционирует как самостоятельный, агрессивный элемент, оказывающий разрушительное воздействие на своего творца.

Природа, оно понятно. Только небо на этой картине означает небесные врата. Птицы – это счастье, а ветер – сила духа. Другими словами, достичь небесных врат и стать счастливым можно, если развить силу духа. Настоящие картины – это не слепое подражание природе, это необычное соединение различных символов.

Экспозиция быстро вводит персонажей и быт, затем автор использует постепенное увеличение необычных деталей: сначала странные бутылочки и разговоры о «читаемых» символах, затем обнаружение «чёрта», потом неожиданные восстановления картины, попытки её уничтожить и, наконец, смерть художника. Вот такое ступенчатое нарастание, усиленное образными словосочетаниями («холодок страха», «тысячи ледяных иголок», «ледяная волна») — привычный способ поддержания сюжетного драйва. Рассказчик-спортсмен и Володар-художник выступают сюжетно антиподами: собранность и дисциплина против уязвимости и творческого хаоса. Такая типизация помогает подвести сюжет к моральной развязке: трагедия художника воспринимается как исход конфликта с потусторонним вдохновением. А чёрный овал вместо лица художника — чёткий облик утраты человеческой идентичности. Одновременно это и визуально-символический образ, присущий хоррору, и возможность для читателя интерпретировать понятия авторства, ответственности и цену творчества.

В сборнике есть произведение, которое отличается не только по объёму, но и по смысловой нагрузке от других рассказов. На мой взгляд, это одна из самых мистических работ автора — повесть-притча «Смерть гигантской черепахи». Черепаха здесь не просто живое существо из магазина «Всё для аквариумов», а ключевой символ: связь с «высшим разумом». Как и у Антуана де Сент-Экзюпери присутствие символичных животных, так и здесь черепаха — это духовный «создатель миров». Смесь магического реализма и мягкой фантастики: где реальная проза переплетается с космической метафизикой. Бытовой язык повествования с элементами лирики, много конкретных описательных деталей, которые перемежаются с фантастическим мотивом. Автор часто использует витиеватые сравнительные обороты («толпа, словно живая лава», «подземный муравейник кишел людьми», «длинный железный червь из квадратной норы») и метафоры:

Ночь успела к тому времени обволочь город сумерками, поглядывая сверху на людей миллиардами светящихся глаз.

Однако метафорический смысл был сильнее в мистической неопределённости, до того момента пока не пошло прямое объяснение происхождения миров и Вселенной. Кроме того, психологическая мотивация героя несколько стереотипна (боязнь похожести на отца-лгуна сделала его мягкотелым). Мотив был бы глубже раскрыт через более тонкие сцены и воспоминания из детства. На мой взгляд, рассказ интересен именно как притча о единстве сознания и смысле близости: через фантастический приём «заморозки мира».

Основная мысль — единения с природой и сосуществование в одном мире, сквозящим сюжетом проходит по всему сборнику. Следующий рассказ не исключение: «Седьмой день рождения» можно по праву считать одним из самых мрачных и проникновенных рассказов этого сборника. Смерть всегда трагична, а смерть детей вдвойне.

Каждый ребёнок, день и час рождения которых тщательно фиксировались, продолжали умирать и превращаться в зомби.

Вакцины, вирусы, болезни… никто не знает, от чего конкретно он умрёт. Хуже, когда невозможно найти причину. Весь мир, сплотившись, ищет решение проблемы, и все силы направлены на одну задачу — выжить. Каждый человек, даже неизлечимо больной, всегда хочет одного — жить. Этот биологический факт, как звено одной ДНК, вмонтированный в сознание любого живого существа. Генетически или физически продлить существование нереально. Но найти способ улучшить его, можно. И если для этого придётся лишить жизни нескольких человек, то они (врачи, учёные, испытатели, наконец, добровольцы) идут на такие жертвы. Рассказ очень короткий, но в полной мере раскрывший задумку и смысл трагедии.

Понять смысл тайного нарратива в следующем рассказе мне помогли поэты Средней Азии. Мистические мотивы в произведениях, к примеру, Махтумкули Фраги и Алишера Навои, тесно связаны с суфийской психологией, религиозными представлениями и фольклорными традициями. Оппозиция мира земного и потустороннего придаёт произведениям поэтов Востока особую духовную силу.

Рассказ «Шайтан» строит похожий сюжет вокруг столкновения бытового скептицизма и иррационального принятия, где границы между реальным и сверхъестественным размываются в ночь у мусорных баков. Мистический элемент здесь — не столько философское откровение, сколько насилие символического искушения и обнажение моральной уязвимости героя. Искушение в рассказе имеет аллегоричную, антропоморфизированную форму. Демоны описаны буквально: «козлиная бородка и рога», «клыки, торчащие изо рта», «запах гари и гнилого мяса», «мерзкий скрипучий голос». А вся церемония как сценическая трансформация: праздник как обман. Таинственная метафора: «душа, которой нужно отказаться от важного», искажает ритуал в ловушку. Автор использует кинематографические детали (резкую трансформацию лиц, холод по спине), чтобы воссоздать для читателя физический ужас. Главный герой — Василий — портрет городской гордыни и инертности, а его падение и внезапная седина — это метафорический приём морального просветления через страх. Мистицизм здесь имеет ироничную и в тоже время философскую форму. Рассказ показывает, как внутренняя слабость и пренебрежение традициями открывают доступ демонам.

Последний рассказ в сборнике называется «Жертва» и, по сути, имеет прямое отношение к жертвенности. Однако автор строит сюжетную линию таким образом, чтобы читатель сам выбрал для себя, кого считать жертвой: флегматичного парня, на которого сделали приворот; саму героиню, которая оказалась «жертвой» обстоятельств; или непосредственно жертв, лишённых жизни. Тематику рассказа сложно назвать какой-то необычной, напротив, сюжет достаточно прямолинеен и обыден. Но именно такая прямая хронология (конфликт – решение – кульминация) делает чтение лёгким. При этом не лишает произведение напряжения: автор аккуратно ведёт читателя от личной трагедии к колдовскому решению, а дальше – к трагедии. Описания обыденности («холодный воздух при выходе из метро», «не тёплые и не ласковые слова от матери», «мудрость в речи младшего брата») и мистика колдуна («шептание и непонятный бубнёж», «ритуал с сожжением блокнота») создают эффект «сдвига реальности»: мир героини как будто раскалывается на привычный житейский и запретный магический. Это усиливает ощущение неуютности и опасности.

В этом рассказе, как в классическом художественном произведении, включены сразу несколько конфликтов: взаимоотношения в семье (манипуляторное поведение матери) и взаимоотношения с собой (принятие своих слабых сторон). Но опять же, автор не показывает нам это напрямую, а пересказывает со слов героини. Девушка, как будто бы оправдывает свою несостоятельность постоянными упрёками и холодностью плохой в психологическом смысле матери. Тогда как якорем в этих отношениях выступают сразу несколько человек: брат (как эмоциональная поддержка) и колдун (как вершитель ритуала). Магия в руках колдуна, как суррогат действия, а приворот — это метафора удобных, но опасных решений. Цена таких решений скрытая, но вдумчивый читатель прочувствует «масштаб бедствия»:

Всё зависит от того, какая у вашего мужчины степень привязанности к вам. Если там остались хоть какие-то чувства, то другой жертвы не потребуется. Если же там всё плохо, или же у него сейчас кто-то есть, то одной жертвы будет мало.

Отношения светлого и тёмного в человеческой душе — напоминают рассказы Чехова. Финал этого рассказа не объясняет всех мотивов, но оставляет горькое ощущение неизбежности. Трактовка сюжетной линии может быть разной, в зависимости от уровня эмпатии читателя. Задача, которую, как мне видится, ставит автор: отсутствие строго акцента на морализаторскую подавляющую оценку. Ясно одно — быстрые «магические» решения, продиктованные болью и желанием избегать долгих работ над собой, чреваты тяжёлыми последствиями. Местами нужны небольшие паузы-размышления, чтобы прочувствовать внутренний конфликт глубже. И я сейчас не только про психологию отношений, но и про фабулу произведения.

Тёмная психология сборника в виде страха извне, несмотря на свою глубину, не является центральной темой: автор показывает, что настоящая угроза это не всегда (внешние) демоны и потусторонние силы, а чаще обычные человеческие страсти и осознанное зло, имеющие (внутреннюю) пагубную природу.

Думаю, читатель вправе оценить не столько тематику, сколько задуматься над моральными последствиями действий персонажей. Художественный смысл рассказов передан с особой скрупулёзной дотошностью, правда, я бы посоветовала автору избегать чрезмерных «толстовских» описаний. Необычная, непохожая на привычную дарк-фэнтези стилю, риторика будет интересна, как для читателей романтических историй, так и для зрителей, тяготеющих к психологической драме.

Ольга Александрова

Аристарх Ромашин.

Сборник рассказов: Тёмная серия.

— М.: Издательство ЛитРес, 2026