Пруд между дачами, и дорожка вьётся к нему, дорожка, ломаный вектор счастья, посыпанная щебнем, между штакетин, из-за которых вылезает то малина, то мальва, дорожка, приводящая, наконец, ко гладкому блеску поверхности, — ярко-ярко горит…

Один раз видели ужа: он буквально летел по воде, прошивая её собою, и, казалось, желтизна головки вспыхивала на солнце тайной тайн.

Великий саламандр Атлантиды! Открой мне свои секреты!

Всё солнечно.

Мы будем жить вечно.

Сыто жмурясь, напоминая человеческого кота, накупавшись, дядя Эдя, приведший сюда двух двоюродных братьев, сидит, греясь на солнышке, пока резвятся они, не хотят останавливаться.

Брызги бьются стеклом.

Земля скатывается к воде большелобо, играя (какой вам покер!) переменностью себя и травы.

У берега в первом слое воды реют, как стяги, чёрные, страшные пиявки.

Ничего страшного – мы ж быстро плывём! Не присосутся…

Но как прелестно они, мускульно изгибаясь, сворачиваясь и растягиваясь, пронизывают собой желтоватый водный фрагмент.

…мы все фрагменты чего-то большего: не собрать конструктор в целостность.

Пруд, мерцая волшебной зеленью, завораживает собой, и мальчишка, который не знает, что ему суждено стать поэтом, и это будет обречённостью, как последний день Квентина Компсона, ныряет…

Ныряет, плывёт, наслаждается сутью воды, словно существующей для него, только для него, весь мир стянут к небольшому пруду, и мир этот – счастье.

Солнечные лучи, представляя лето, легко ломаются, словно шутят, в бесконечном воздухе.

— Гляди! – на берегу старший двоюродный брат.

— Что?

— Там девчонки переодеваются… Глянем?

Они, одержимые полом, про который ещё не знают, но он прорастает в них, жаль, небо прорастёт редко в ком, крадутся…

Мы разведчики женских тайн!

Кусты.

Жёсткое плетенье природного орнамента.

Белое мерцанье.

Девочки старше их, и они действительно переодеваются, не подразумевая демонстрацию сокровенного.

Они белеют так легко, плотно, необычно, что кружится голова, и во рту что-то пухнет чугунным гудом.

Они не видят мальчишек, легко болтая о своией ерунде, какая им кажется важной-важной.

В рост Гаргантюа..

Мальчишки, замирая, глядят на выпуклости и…

А!

Больно всё!

Где оно счастье?

Пантагрюэль сжал пальцами и раздавил – да, пруд?

Мы снова плюхаемся в тебя, Эдик, дачный сосед и друг родителей брата, сыто жмурится, греясь на солнышке, или мы пошли без Эдика?

Пруд был полон воды: великолепная чаша, врезанная в землю.

Соединённая с нею корнями, которые не понять: но он глубок, и, ныряя, чувствуешь холодные его, словно не дружественные слои.

Верхние пласты – теплы, ласковы, переливаются зелёным золотом, пиявки реют, лягушки квакают, и уж, словно прокалывая поверхность, скользит.

Я вам уже рассказывал…

…в четыре часа утра Катька взяла водку, гулко стукнув ногой в закрытый ларёк: забавно – высунулась крепкая рука с беглой метой татуировки, сжимающая горлышко: так вот: в четыре утра Саша, бывший тем мальчишкой, и Катька, которую можно завернуть в белую её, роскошную, ниже выпуклой и изящной попы, гриву, стоят у пруда, и, хлебая водку из горла, целуясь, губы словно пропитаны субстанцией водки и счастья, вспоминают…

Да нет: Саша, поглощённый цветком катькиных губ, вспоминает один, как они с двоюродным братом, впечатанным где-то в недра Калуги (под ней дело), ходили сюда, каникулы были бесконечными, а потом – оборачиваешься: где ж они? и бабушка срезает сложные стрелы гладиолусов к первому сентября (проклятый день!), — плюхались в воду, подсматривали за девчонками, смутно и томительно мечтая о прелестях чужой плоти, и, не прерывая поцелуй, Саша думает, что так не хочется просыпаться…

Просыпаться – чтобы умереть – дабы очнуться в подлинной отчизне: из который все вышли, из какой посылают сюда – в командировку плоти.

Александр Балтин