На земле были разложены картонные разобранные по выкройке ящики, газеты, клеенки, и на них грудилось все, что можно себе только представить в захламленном десятилетиями сарае из почерневших досок и с земляным полом, все что годами без прикосновения хранилось в ящиках под кроватью, в старом сундуке, в диване под сидением и на кухонной полке на самом верху, куда хозяйка заглядывает только при переезде… Трудно даже описать, что это было — от ржавых и кривых гвоздей до дыря­вого медного таза, в котором когда-то варили варенье, от ложки с мерными полосами-делениями по ее периметру в глубине до безмена без пружины, от старого тюбика резинового клея из велосипедной аптечки, в котором уже десять лет как ничего не было, до керосиновой лампы с отскочившим колесиком для регулировки высоты фитиля… Вла­дельцы этих сокровищ стояли в ряд вдоль улицы, идущей к рынку, и как это ни странно, около них всегда толпились люди, потому что нет ничего инте­реснее этого добра для того, кто понимает в жизни и в драгоценностях…

— Я делаю парнусе? Я просто живу! — разговаривала сама с со­бой Дора, одетая поверх всего в плащ-палатку еще довоенного образца, по­тому что несмотря на жару, обещали дождь, у нее ломило поясницу, да и не­ было на земле места положить эту гору брезента. «Ничего, еще не смер­тельно душно!» — она разговаривала в основном сама с собой, потому что считала — и достаточно справедливо — что ее не понимают. Она артистически расхваливала свое добро, лежащее на старой клеенке, состоявшее из множества полезных в хозяйстве мелочей и перевозимое ею многократно из дома сюда, и почти в том же, не убывающем, количестве, об­ратно. Когда заканчивался трудовой торговый день, она сгружала это все в старую детскую коляску, тяжеленную, на резиновом ходу с надувными, но давно спущенными колесами, везла, с трудом толкая по песку, свой лимузин домой и закатывала прямо в сарай, а назавтра снова появлялась с ним на своем обычном рабочем месте возле палатки, в которой торговали рыбой.

Сегодня Дора не пошла на свою торговую точку — она ждала керосинщика. Прогресс прогрессом, но за все надо платить. Когда стали устанавливать газ в огромных железных ящиках по два баллона на дом и устанавливать газовые плиты в кухнях, Дора загорелась. Целый месяц она мечтала, как наконец, хорошо у нее станет: она избавится от этой черной керосинки, которой, наверное, уже двадцать лет и которую невозможно отмыть, и воздух у нее в доме станет замечательный —  без этого чада, который выветрить невозможно, хоть всю зиму двери настежь… Она мечтала и… одновременно считала. Что она считала? Сколько получает пенсии в месяц, сколько присылает сын с Урала, сколько стоит железный ящик, два баллона, газовая плита на две конфорки, труба, которая их соединяет, работа и выпивка рабочим… Получалось, что два года ей не надо вовсе готовить, и есть тоже не надо, потому что все деньги надо отдать за эти баллоны, ящики и плиты с трубками… Так какой же это газ и какое облегчение? Поэтому она так и осталась со своей керосинкой… Но Бог все же милостив, и когда соседке провели газ, та отдала ей свой почти новенький, может, всего пятилетней давности, керогаз.

Эта Марина вообще замечательная женщина: она прежде чем что-нибудь выбросить, всегда показывает ей, Доре, и, конечно, всегда находится место в сарае — пусть лежит, стоит, ждет своего часа — оно же есть не просит. Так Дора обзавелась керогазом, что по сравнению с керосинкой было несомненным шагом вперед. Во-первых, он не вонял и не коптил, как керосинка, во-вторых, он жег намного меньше керосина, и в-третих, он быстрее готовил, почти как газ… Так зачем ей два года голодать!

И сегодня, как раз должен приехать керосинщик, но никогда не знаешь, в котором часу, и дос из а вейток ин коп (и это головная боль)…

Но в это время послышался грохот пустого ведра за окном и сиплый зычный голос керосинщика:

— Каму карасину! Карасин!

— Вос шрайсте! Их гер!.. — прокричала Дора в ответ в открытую форточку, — Я слышу, — взглянула на себя в зеркало и засеменила на крыльцо. Там она  подхватила уже приготовленный десятилитровый бидон и направилась, неспеша, даже важно к калитке. На улице, прямо на углу, через дом от нее стояла лошадь, запряженная в телегу, к которой обручами была прикреплена довольно большая горизонтально лежащая скорее бочка, чем цистерна. Рядом с ней стоял плотного сложения человек в прорезиненном, когда-то коричневом плаще и соломенной шляпе, но от старости цвета асфальта, на который пролили бензин или масло.

— Здравствуй, Семен! — приветствовала Дора, подойдя сзади.

— А! — обернулся к ней человек и приподнял шляпу настолько, что обнаружились его поседевшие, но весьма густые и не свалявшиеся кудри. —Приветствую вас, уважаемая Дора Максимовна! Пожалуйте вашу тару, — он степенно взял у нее из рук бидон, неспеша отвернул крышечку, затем поставил его на землю, налил в свой небольшой бачок из цистерны шипящей и пенной струей половину, а затем огромным половником зачерпнул из него и аккуратно через черную воронку стал наполнять Дорин бидон.

Он уже и не помнил, сколько лет развозил керосин по поселку — может, двадцать, а может и все двадцать пять, но давно — поэтому его все знали. Он никогда не болел, никогда не пропускал назначенных улице дней и не путал их, всегда давал в долг, если не было денег, и ему всегда отдавали.

Его всегда угощали, кто огурчиками и редиской со своей грядки, а кто и пирогом или домашней колбаской. Он не отказывался, но никогда не ел при людях – все складывалось в аккуратный ящичек сбоку от цистерны на подводе.

И лошадь его была подстать ему — степенная, неторопливая и безотказная в работе и общении. Дети кормили ее падалицей яблок, которые она очень любила, и, когда смотрели, как Маня хрумкает ими и подбирает сочными мягкими губами выпадающие кусочки, у них у самих текли слюни.

— Так что, Дора Максимовна, дождусь ли я от вас ответа? — спросил он, глядя ей прямо в глаза, и ясно было, что продолжается давний разговор.

— Слушай, Семен, сколько лет уже прошло, как умерла Клава? — собеседник только вздохнул и пожал плечами.

— Я сегодня считала, так получается уже одиннадцать…

— Я же и говорю вам — пора решать.

— Решать, что решать? — она повторяла ему это двадцать четыре раза в году, не больше и не меньше, потому что он привозил керосин два раза в месяц, каждые две недели. — Что решать. Если ты один и я одна – это же не значит, что мы должны жить вместе!

— Нет, нет, нет, — возразил Семен, — тут, извините, другая арифметика. Вы одна, а у меня чувства — значит, нас двое, и это значит еще, что получается Семен плюс Дора, вот какая сумма!

— Сумма! Тебя можно разве убедить? Нет, же как отмыть от этого запаха. Как же можно жить с этим запахом?

— Это справедливо. Но мы проведем газ, а я пойду работать на газозаправочную станцию. Мне уже много раз предлагали — это преспективная работа! Идет же газификация села, вы понимаете?!

— Что идет, куда идет? Газификация… Если даже я тебя отмою от этого керосина, так как же я пойду за тебя — ты же крещеный, а я еврейка.

— Так что? — возразил Семен. — Что у нас таких мало? Даже в поселке я человек десять насчитаю!

— Это все молодежь. Они вообще ничего не знают и знать не хотят!

— И правильно, — подтвердил керосинщик.

— Правильно. Что правильно? Ты же не можешь стать евреем!

— Зачем? — искренне изумился Семен.

— Зачем, зачем? А что же мне на старости лет идти в церковь креститься?

— Не надо! — убедительно махнул рукой Семен, — не надо. Мы можем и в ЗАГС не ходить, будем жить гражданским браком.

— А что скажет мой сын?

— Что он скажет? — сдвинул шляпу на затылок керосинщик.

— Он скажет, зол эр зайн гезунт( чтоб он был доров): «Майн маме геворн мишуге!» Ду форштейст? Ду форштест нит!.. (моя мама говорила сошёл с ума! Ты понимаешь? Ты не понимаешь!)

Этот разговор продолжался много лет, и неизвестно, чем бы кончился, но после того, как во многих домах зажглись голубые подсолнухи на газовых плитах, загудели колонки и, как невиданная роскошь, благодаря им потекла из кранов горячая вода, в сельпо завезли маленькие газовые плиты с двумя пузатыми баллончиками, которых говорят, если умеренно жечь газ, хватало каждого почти на три недели!

Дора снова занялась подсчетами, и выходило, что теперь ей нужно не есть и не пить всего восемь месяцев, тогда вполне можно заменить эру керосина на газовый рай…

Но время шло… Однажды их видели в кино у станции. Многие проходили мимо и не узнавали: он в своей тройке стального цвета с галстуком оказался высоким и стройным мужчиной… а некоторые удивленно здоровались и даже останавливались… В ответ Семен кивал, и шляпа темного велюра, насаженная на макушку, заслоняла половину  фотографически застывшего лица… Дора в это время шла по прямой, держа его под руку, не давая замедлить движения и уставив свои глаза в нечто только ей ведомое и, наверное, очень занимательное…

Весь сеанс они просидели молча, даже не поворачиваясь друг к другу. На обратном пути Семен не выдержал:

— Где они это видели?.. Я сам служил… старшим сержантом был…

— Там? — неуверенно спросила Дора.

— Ну, в армии… тоже на границе, — тогда Дора, помолчав, ответила совершенно уже уверенно и другим тоном:

— В кино… и видели…

Вскоре после этого похода на дверях поссовета в который раз вывесили огромное объявление о газификации, должность Семена сократили, а его самого перевели, как он и говорил, в новый трест… Люди потянулись за керосином к рынку, давно опустевшему. Позади заброшенной церкви в низенькой кирпичной постройке с новой силой закипела жизнь сельской керосинной лавки, в очереди невольно темы разговоров сворачивали на тяготы снабжения и, конечно, уж на то, что «при Семене лучше было».

Поселок пропустил момент, когда он вкатил два чемоданчика на двухколесной тачке в дорину калитку….

На вторую же ночь, когда еще и не начинало брезжить, он потихоньку выскользнул из-под одеяла, и когда Дора пошла взглянуть, почему он так долго не возвращается, обнаружила, что нет его сапог и старого плаща… а когда уже совсем рассвело, он вернулся и стал спешно собираться на работу. Дора молчала, но он сам произнес, не оправдываясь, а как бы сообщая о само собой разумеющемся:

— Маню ходил проверить.

— Так это надо ночью? — поджала губы Дора.

— Ее тоже сократили.

— А?! — Дора была возмущена. — И что она теперь будет делать?

— Лошадь? — удивился Семен.

— Лошадь, — практический ум Доры не давал ей покоя.

Через несколько дней Семен вернулся домой в неурочное время, переоделся и отправился в поссовет. С кем он там говорил, что делал…

— Надо из моей избушки все вещи перевезти, — сообщил он Доре, когда вернулся усталый и нахмуренный.

— А что такое? — поинтересовалась она.

— Я ее продал… Ну, зачем нам два дома?

— Да, — как обычно пожала губы Дора. — Зачем нам два дома?

— Я за эти деньги выкупил Маню… — сообщил Семен робко.

— Что? — удивилась Дора. — Лошадь?

— Да. Они бы ее на живодерню отправили… Она же старая… уже…

— На живодерню?! — возмутилась Дора. — А за ер аф мир!

— А я ее по живому весу выкупил…

— Как по живому весу? — совсем растерялась Дора. — Маню по живому весу?

— Нет, — оживился и осмелел Семен. — Я им по живому весу заплатил, а телегу они мне подарили — сказали: все равно списывать, мол, а тебе за отличную службу… ну, вроде премии… мол, пользуйся… Я ж последним возчиком то был… Все — газификация… — он устал от такой длинной речи и замолчал.

— И что? У нас теперь будет стоять лошадь??? — Дора совсем сбилась с толку.

— Ты знаешь, — робко начал Семен, — я, конечно, не посоветовался… это дело семейное… но я ее подарил…

— Подарил? Кого? Лошадь?

— Да… — потупился Семен.

— На день рождения?!

— Ну… Там на улице Льва Толстого детский дом… Понимаешь… у них же огромный участок и лес сзади… Они прокормят… А удобство какое… продукты привезти… молоко…

— И телегу тоже? —спросила Дора.

— Да.

— Слава Богу, хоть это догадался… И что?

— Вот деньги… что остались… Тут как раз на газ хватит… — Семен протянул стянутую резинкой скрученую пачку денег.

— Деньги… ейх мир а парнусе (тоже мне бизнес) — Дора даже не протянула руки… – И что?

— Теперь приглашают на торжественную передачу…

— Какую передачу? — не поняла Дора.

— В детский дом… лошади… честь по чести… дарственную… И вожжи вручить детям… — Дора опустилась на стул и тихо запричитала:

— Мишугенер, мишугинер… все сошли с ума… весь мир сошел с ума… —  потом она встала и начала собираться.

— Куда ты? — остановил ее Семен.

— Как куда? Ты же сказал, что надо дом освободить…. Так пока лошадь еще твоя, надо это все перевезти… Там же в сарае наверняка столько добора, что на два газа хватит…

Михаил Садовский