Я пишу, и знаю цену слову. Знаю не по слуху, и хвалам, а по тем ночам, когда фраза, едва рождённая, умирала под моим же пером, требуя новых родовых схваток.

И вот, гляжу вокруг и содрогаюсь. Меня обступает толпа говорящих, ничего не написавших; вещающих, ничего не выносивших; поучающих, не разумея. Они, не прочитавшие и десяти страниц подряд, судят о веках; они, не выстрадавшие ни одной мысли, торгуют мыслями вразнос, как черствым калачом на ярмарке. «Главное — складно сказать!» — кричат они мне, и в этом крике слышу я приговор целому поколению, спутавшему звон бубенца с гласом колокола.

Что есть слово, не выстраданное трудом? Скорлупа, ломкая и пустая; монета, отчеканенная из олова и выданная за золото. Иной говорун, разливаясь соловьём, обольщая слух и не задевая ума, напоминает мне пустой сосуд, гудящий тем громче, чем меньше в нём налито. Речь его течёт гладко, как масло по стеклу. И, скользнув, ничего не оставляет, кроме мутного следа.

Я не боюсь неуча молчащего: молчание есть уже начало совести. Я боюсь неуча громогласно вооружённого. Вооружённого микрофоном, экраном, аудиторией, легкостью тиснения. Ибо невежество, обретя рупор, не смиряется, но, разрастаясь и умножаясь, обращается в силу. И сила эта, не ведая сомнения, топчет всё, что требует усилия — книгу, мысль, тишину.

Так возникает он — человек-междометие. Не подлежащее, ибо не отвечает за себя; не сказуемое, ибо ничего не делает; но «ах!», «ох!», «вау!» — вспышка чувства без содержания, дым без огня. Прожив жизнь, не сложив ни одной фразы, за которую пришлось бы краснеть перед собою, он умрёт, оставив по себе не строку, но восклицательный знак, поставленный в пустоте. Эпитафия как символ чата соц.сети!

А я, писавший и черкавший, сомневавшийся и переписывавший, ненавидевший свои страницы и вновь склонявшийся над ними. Я говорю вам: научитесь писать. Не для складности, не для рукоплесканий, а чтобы, заглянув однажды в собственную душу, найти там не междометие, а слово.

Дмитрий Плынов