В детстве мой год оканчивался в… августе.

Почему-то казалось, что всё самое яркое, одухотворённое, радостное непременно должно произойти до 31 августа, а потом остаток года медленно доедает это восьмимесячное пиршество, смакуя каждый кусочек.

Нет, конечно, жизнь не оканчивалась первого сентября. Но она словно шла на спад. Как в известной поговорке: кто на ярмарку едет, а кто с ярмарки. Первые восемь месяцев год весело и быстро мчался в гору, на ярмарку, а остальные четыре — задумчиво и чуть устало двигался обратно. И оживал только за новогодним столом, в мерцании ёлочных шаров и рождественской звезды.

И вот снова август — любимый, царственный месяц. Щедрый, величественный, роскошный. Месяц синей, маревной жары, с тугим, словно ртуть, воздухом.

Какие ещё эпитеты подобрать тебе? Ах, да. Наш родной бакинский август: пыльный, душный, городской, завивающий сухую листву на липком асфальте. Август, в котором ждёшь ветра как спасения, а оно является в виде… столба из песка и пыли.

Август пожухлых, выгоревших садов, ибо яростное солнце не щадит ни травы, ни цветы. И даже канны, гордо подставлявшие солнцу свои огненно-красные крылья, склоняют головы, пока ты разъезжаешь по небу в своей синей колеснице.

Впрочем, не везде ещё замерла жизнь в этом царстве зноя. Маленький сад моей соседки бьёт в глаза красно-оранжевым костром — так полыхают её розы сорта «Золотая магия». Небольшие, до метра высотой, кусты плотно покрыты цветами удивительной окраски: в центре лепестки тёмно-жёлтые, а к краям плавно переходят в красно-оранжевый. Сорт сравнительно новый, выведенный в 2010 году, стойкий, не боится ни жары, ни холода. Аромат у роз слабый, но такому роскошному зареву ароматы и не нужны. Только смотреть и восхищаться.

Соседка с гордостью называет свой садик «Гюль мейдан» — площадь цветов.

На «мейдан» это похоже мало — крохотный пятачок в четыре квадратных метра. Но он любовно возделан, ухожен и благодарит хозяйку за труды. На самом крупном кусте висит восточный оберег от сглаза — синий стеклянный кругляш с белой точкой в центре.

— «Жардан», — детски-хвастливо извещает хозяйка и гладит цветы. На руке её оранжевый отсвет.

— Почему? — в свою очередь удивляюсь я. — Какой ещё «Жардан»?

Она улыбается простодушно, пожимает плечами. То ли её покойный муж назвал их в честь героя комедии Ахундова, то ли ещё почему-то…

Соседка срезает три самые махровые розы и вручает их мне как драгоценность.

— Потом ещё приходи. Новые дам.

Я прижимаю к себе три розы — три костра с «площади цветов».

Они сегодня расскажут мне свои истории…

Первая уже рассказана розой самого светлого и нежного оранжевого оттенка.

Это простодушная история крохотного садика под гордым названием «Гюль мейдан». История нежности, труда и любви.

Просыпалась хозяйка чуть свет, возделывала маленькую площадь цветов, не скупилась на заботу и молитвы — и вознёсся сад во славу красоты. Все просто, и вечно, и свято, как хлеб, виноград и жизнь.

У второй розы яркая янтарная сердцевина и тёмно-красные, почти чёрные лепестки. Словно пламя догорающего костра.

Он завораживает и властно требует внимания к своей истории…

17 февраля 1600 года в Риме, на Кампо де Фьори — Площади цветов, — было людно. Моросил дождь, но люди не спешили расходиться. Сегодня должна была состояться казнь — очередное зрелище для толпы.

На помост взошёл немолодой человек в шутовском колпаке. Лицо его было измождённым и суровым. На теле — следы истязаний и пыток.

Он провёл в заключении восемь лет, перенёс множество допросов и дознаний. Наконец 9 февраля был оглашён приговор, предписывавший казнить его «без пролития крови». Это означало — сжечь заживо.

Его привязали к столбу мокрыми верёвками. В этом был особый расчёт: от жара костра верёвки высыхали, впивались в тело и доставляли обречённому ещё больше мучений.

На костёр взошёл доминиканский монах, поэт и философ Джордано Бруно.

Он погиб за свои убеждения, за право человека искать истину и не отказываться от свободы мысли.

Пепел костра сбросили в Тибр. Книги Джордано Бруно были запрещены.

Можно убить человека. Запретить его книги. Развеять его прах.

Трудно заставить исчезнуть мысль.

Через столетия Бруно вернулся на ту же площадь — уже в бронзе.

9 июня 1889 года его памятник был торжественно воздвигнут на Кампо де Фьори. Мыслитель стоит во весь рост, со скрещёнными и прижатыми руками, держа книгу — символ просвещения и мудрости. Взгляд под низко надвинутым капюшоном полон немого укора и скорби о несправедливости мира.

Внизу на постаменте надпись:

«Джордано Бруно — от столетия, которое он предвидел, на том месте, где был зажжён костёр».

А ещё через пятьдесят с лишним лет на свет появился человек, которому суждено было зажечь новый костёр в честь великого философа.

На этот раз — костёр благодарной памяти и любви…

И эту историю рассказала мне третья роза — глубокого оранжевого цвета, без примесей.

Маленький ровный огонь, согревающий душу.

Есть люди, чью биографию можно пересказать несколькими датами: родился, учился, работал, написал книги, получил премии.

А есть люди, чья жизнь не вписывается в перечень фактов, потому что за каждым фактом — отдельная судьба, дружба, встреча, песня, человеческая история.

Таким был Владимир Костров — поэт, переводчик, драматург, песенник, человек удивительно широкого творческого диапазона.

Он родился 21 сентября 1935 года в Костромской области, в семье военнослужащего. Детство прошло среди лесов, рек, полей — в той глубинке, которая позднее так прочно вошла в его поэтический мир.

Вспоминая родные места, Костров писал о матери:

«Глухое костромское захолустье
и влажные ветлужские леса
наполнили и добротой, и грустью
твои большие синие глаза».

Родная земля у Кострова всегда была одновременно и радостью, и болью, и памятью.

Первое стихотворение он написал ещё в четвёртом классе. В Московском университете занимался в литературном объединении, которым руководил поэт Николай Старшинов. В 1957 году стихи Кострова появились в журнале «Юность».

Путь Кострова к литературе был необычным. В этом он чем-то напоминал Александра Бородина, химика и композитора.

Костров окончил химический факультет МГУ, работал инженером, занимался химическими технологиями, а позднее окончил Высшие литературные курсы.

«Наука и поэзия не противостоят друг другу», — говорил он.

Наверное, именно поэтому в его творчестве так естественно соединялись, казалось бы, далёкие вещи: химия и поэзия, музыка и слово, перевод и собственное творчество, точность мысли и полёт воображения.

Костров был очень разным — и в этом его особая привлекательность.

Он писал стихи, которые становились песнями. С ним сотрудничали Вано Мурадели и Александра Пахмутова, Лора Квинт и Георгий Свиридов. На его стихи было создано более двухсот песен, а сам Костров трижды становился лауреатом телевизионного конкурса «Песня года».

Особенно плодотворным было его сотрудничество с Александрой Пахмутовой.

Костров обладал редким даром писать так, чтобы стих сохранял литературную силу и одновременно обретал  музыкальное дыхание. Пахмутова распознавала эту внутреннюю мелодию.

Одним из результатов их содружества стала песня «Последние».

Костров написал о поколении, которое родилось перед войной или прошло через её страшную тень:

«Мы — последние этого века,
Мы великой надеждой больны.
Мы — подснежники. Мы из-под снега,
Сумасшедшего снега войны».

В этих стихах слышна не только память о войне. В них — попытка сохранить нежность после неё.

Его поэзия могла быть публицистичной, гражданской, острой, ироничной. Но в глубине её всегда жило сострадание к человеку.

«Обещаю любить постоянно,
Обещаю прощать до конца», —

писал он.

Эти строки можно было бы поставить эпиграфом ко многим страницам его жизни. Потому что Костров действительно умел не только судить время, но и прощать его людям.

Особое место в его судьбе заняла литература других народов. Он много переводил, с языков народов СССР, а его переводы французских стихотворений Тютчева были признаны лучшими.

Для него перевод был не ремеслом и не литературной обязанностью. Он видел в нём возможность встречи, наведения мостов между народами в конечном итоге – мира.

«Переводчик — тоже поэт», — говорил Костров.

И это очень точное определение его собственного отношения к чужому слову.

Перевести стихотворение — значит услышать человека, стоящего за ним. Понять его боль, его радость, его землю, его историю.

Способность открываться другому, слышать чужой голос и делать его близким своему читателю — наверное, одна из главных особенностей Кострова.

И потому неслучайно ещё одна совершенно особая страница его творчества оказалась связана с Джордано Бруно.

В 1988 году появился музыкальный спектакль Лоры Квинт «Джордано». Автором либретто и стихов стал Владимир Костров. Главную роль исполнял Валерий Леонтьев.

Выбор героя был предопределён.Словно пепел Джордано стучал в сердце поэта.

Костров видел в Бруно человека, для которого поиск истины был внутренней необходимостью, а свобода мысли — нравственным долгом.

И здесь вдруг соединилось всё. Химик по образованию пишет о мыслителе, в судьбе которого наука и философия оказались неразделимы. Поэт пишет либретто для музыки. Переводчик переносит голоса других народов в русский язык. Песенник превращает стихи в песни, которые начинают жить собственной жизнью.

Человек, который всю жизнь соединял разные голоса, возвратил голос Джордано Бруно. Костёр, зажжённый четыре века назад, снова вспыхнул— уже в музыке, в стихах, на сцене.

Костров словно брал жизнь аккордом: был поэтом и химиком, песенником и драматургом, переводчиком и редактором, автором либретто и хранителем литературной памяти.

Он составлял антологии, преподавал, участвовал в литературной жизни страны. Но литература для него была не карьерой. Она была способом жить. Тем единственным животворным огнём, в котором, сгорая, возрождаешься, как Феникс из пепла.

Его не стало 26 октября 2022 года.

Но поэт не умирает, пока живут его строки. Пока со сцены звучит слово «Джордано».Пока читают его стихи. Пока живут его переводы. Пока кому-то нужны чужие голоса, услышанные и сохранённые другим человеком. И пока существует это стихотворение:

Полон взгляд тихой боли и страха,
Что тебе я могу обещать?
На пространстве всеобщего краха
Обещаю любить и прощать.

Всей судьбою своей окаянной
Обещаю не прятать лица.
Обещаю любить постоянно,
Обещаю прощать до конца.

Ты в глазах у меня не седая,
Ты смеёшься, беду отводя,
Вся желанная, вся молодая,
В тонких линзах из слёз и дождя.

Прогони эту злость и усталость,
Нас вдвоём и судьбе не избыть.
Всё пропало, а сердце осталось,
Обещая прощать и любить.

Наверное, именно здесь и сходятся все три костра.

Первый — маленький, домашний, садовый. Он горит от человеческих рук, заботы, молитвы и любви.

Второй — страшный, уничтожающий тело, но не способный уничтожить мысль.

Третий — негромкий, благодарный. Он горит в стихах, музыке, памяти, в чужих голосах, которым человек дал новую жизнь.

Моя третья роза…

Она глубокого оранжевого цвета — без примесей, без резкой черноты, без тревожного багрянца. Маленький ровный огонь.

Наверное, таким и должен быть костёр благодарной памяти. Не обжигающим, а согревающим.

И, может быть, поэтому слова Владимира Кострова звучат сегодня особенно ясно:

И в конце прохрипим не проклятья —
О любви разговор поведём.
Мы — последние века. Мы — братья…

Может быть, именно в этих словах — самая точная память о Владимире Кострове.

Костер, зажженный им –тихий, но  пламя его ровное и чистое — как цвет последней, третьей розы из моего августовского букета.

Ляман Багирова