Крейслер удивлялся невесомости, с которой поезд передвигался по рельсам железной дороги, едва касаясь поверхности и открывая за окном роскошные ландшафты деревенских домов и зеленых полей. Сине-красный закат словно обволакивал Крейслера, топил его в каких-то странных воспоминаний, будто он путешествовал из «Ада в Рай» и обратно, по тропам не проступающих узоров чьих-то бывших жизней.

«Как ярко я помню каждое мгновение!» — хотел сказать Крейслер, но словно не мог, думая о том, как было замечательно бродить по Тверской, и как они просидели с Лаурой в том дорогущем, роскошном ресторанчике добрые полсуток, не в состоянии забыть, как многое им пришлось пережить за последнее время.

Лаура вдохновляла Крейслера совершенно волшебным образом. Она вдохновляла его своим присутствием, дружелюбием, силой характера, и какой-то удивительной, ни с чем не сравнимой притягательной силой. Когда Крейслер вспоминал свою последнюю поездку к Лауре, он только помнил то ощущение тепла, которое словно ударяло в его лицо, когда он вновь заговаривал с ней, словно понимая, какая она была на редкость красивая, и как сложно ему было как-то ощутить хоть какую-то надежду на дальнейшее сближение.

«Лаура – ярчайшая женщина, из всех, кого я встречал в этой жизни!» — подумал Крейслер, и вновь уставился  в окно, наблюдая за тем, как красновато-белое солнце медленно садилось в зелено-черные деревья, по мере того, как за окном все темнело, и в это жимолостью пропахшее марево вечернего ветра за окном, вдруг проступали странные воспоминания и замечательные истории собственного сочинения.

«Лаура – это полное фиаско!» — засмеялся про себя Крейслер. «И Лаура – моя полная победа!», — продолжал Крейслер. И все бы хорошо, но ему снова и снова бесконечно нравилось думать о ней. Он вспоминал, как она улыбалась ему, как многое рассказывала, легко отбрасывая назад волосы с лица, и как он, блуждая по ночному городу, далекому и странному, вспоминал ее неведомую юность и все радости и горести, которые теперь ему только чудились, так часто он думал о ней. Лаура словно давала надежду на жизнь, на какое-то чудо отношений, которых, по логике вещей, совершенно не могло быть, но именно она вдруг создала из ничего это ощущение сиюминутного и при этом такого надежного счастья, с таким умением, что это счастье, живое и настоящее, вдруг оживало в реальном измерении, о котором Крейслер раньше даже понятия не имел.

Марианна была в его жизни все тем же важнейшим фантомом, все той же болью не-свершенных отношений. Крейслер ощущал необыкновенную муку каждый раз, когда думал о ней, и одновременно слащавую и сладкую истому от  одной мысли, что она может позвонить, заговорить с ним, поделиться чем-то, или просто вступить с ним даже в мысленное взаимодействие. Голос Марианны был сродни каким-то таинственным струнам души, которые воздействовали на Крейслера столь сильно, что он сам не мог отдать себе должного отчета, до какой степени это воздействие воскрешало его, влияло на него, и формировало его внутренний мир.

Лаура не была им очарована, он хорошо это понимал, но ей было свойственно какое-то особое человеколюбие и способность к чувствам, которые он сразу ощутил, и которые возбуждали в нем особую тревогу по поводу того, как бывает, и как где-то существует настоящая реальность взаимоотношений, особенностей, порывов, и взаимной поддержки. Лаура, словно наперекор его ожиданий, демонстрировала какой-то особый альтруизм в ее отношениях ко всем, чего он никак не ожидал, наблюдая за ее участием с удивлением и восхищением.

Когда Лаура в очередной раз дала понять, что она просто приедет к нему, Крейслер весь вдохновился, оживился, как будто бы ему открыли перед глазами настоящий космос. «Как такое может быть!» — подумал он. Он шел, бежал по направлению к студии, опаздывая, ощущая такой дикий голод, которые не знал в своей жизни. Это голод словно гнал его по Невскому проспекту, в сторону Старо-Невского, где туда-сюда шныряли странные люди, печальные и поникшие, а он шел и шел, не узнавая города, но ощущая себя эпицентром какой-то странной вселенной творческой деятельности.

Лаура не звонила, и Крейслер ощущал, что ее сильно не достает. Он вспоминал, как оказался в том городе на взморье, в восточной гостинице, где даже халаты напоминали странных падишахов прошлого, и как там представлял неведомые сны своей юности, и как Лаура вдруг приехала туда так неожиданно, и совершенно сразила его своим присутствием и теплом. Он словно по капельке испил все чувства ее присутствия и взаимоотношений, все чуткие ощущения ее внутреннего баланса и притягательности.

Но снова и снова, помимо своей воли, Крейслер как во сне, вдруг вспоминал о Марианне, он думал о ней, представляя себе ее взгляд. Поворот головы. И голос. Марианна, которая затмила всю Вселенную, Марианна, которая одна понимала его, Марианна, которая знала все обо всех, и была единственным человеком, которому Крейслер верил. Он вновь ощутил ее присутствие, словно она отпускала его на волю как птицу, одновременно давая понять, что это она, Марианна, все тщательно продумала, предугадала, окрылила его, и дала возможность жить дальше. Он ловил отблески Марианны в Лауре, осознавая, что Лауре все равно никогда не достигнуть того вкрадчивого и мудрого участия Марианна в его жизни, ее тактичности, ума, и совершенной невесомости.

В расстроенных чувствах Крейслер снова и снова двигался вперед, осознавая скоротечность жизни, ее ломкость, ранимость, сиюминутность и невозможность….

В одном из старинных русских городов, куда его забросила история, он снова ощутил близость к Марианне. Ее невесомую суть ничто не могло заменить, она словно врывалась в его сознание, подобно прозрачному воздуху картины «Грачи прилетели» или старинной иконы, которая только снится, согревая и пугая, нашептывая взглядом усталых глаз какие-то вековые истины. Он рисовал ее сквозь сон и гул, раздражающих скрежет ночных дронов, он рисовал ее в своем сознании серо-палево-коричневым тоном, нанося краски на слегка приглушенный холст, весь покрытый теперь насквозь ранящими его сознание и тело цветами. Мысли о Марианне сразу вызывали нестерпимую боль, которая жила в Крейслере все это время и теперь, выходя наружу, приносила ни с чем несравнимое счастье и страдание. Он видел Марианну в каждом колоколе, который ударял по его медной-тяжелой голове, в каждом отголоске полета птицы, в каждом подъеме по лестнице колокольни, в каждом взмахе руки, проходящего мимо печального прохожего, в каждом совете о молитве, а не проклятии, которым мудрая женщина одарила его на входе в крепость. Марианна была в этом мире тепла и печали, страха и терпения, словно грустная струна самой жизни, такой же мудрой, как Вселенная, такой же яркой как звезда на небосклоне.

Проснувшись ночью, Крейслер вновь вслушивался с оторопь биения собственного пульса, вперемежку с гулом самолетов, бега поездов и завывания ракет. Он забывал о Марианне, потому что тепло Лауры словно баюкало его в небытии необыкновенной теплотой.  Точность ее движений, поворот ее печального лица… Но боль от ощущения скоротечности жизни, боль от присутствия Марианны с ее заботой, любовным трепетом, чистотой и ранимостью ее натуры, словно переворачивало все внутри, не давая возможности успокоиться. Так и метался Крейслер во сне, вглядываясь в темную южную ночь, пытаясь уловить шорохи и скрежет опасности, которая словно царила в воздухе, парила в его пятых измерениях.

Крейслер ощущал радость далекой сути Марианны, ее любовную суть, которая роднила ее со всеми музами мира, согревала, лелеяла, взращивала. Лаура была счастьем этого мира, стройным, красивым, теплым его сознанием, столь близко находящимся, столь заранее продуманным, что Крейслеру ничего не приходилось делать, чтобы как-то завоевать ее доверие или близость.

Крейслер ехал в качающемся в обе стороны старом вагоне, глядя в окно, и наблюдая, как маленькие селенья проходили мимо, оставляя его в невесомости этого постоянного движения по скользящим рельсам. Он думал о том, что Марианна была его странной судьбой, его Анной Карениной, его гибелью, спасением и восторгом, его теплом и истомой, зная, уже точно зная теперь о том, что Лаура тоже согревала его всем своим ярким существом, глядя огромными голубыми глазами прямо в его сердце, одновременно закидывая за плечо огромный оренбургский платок, весь в ярких летних красно-оранжевых цветах. И все же тоска по Марианне точила его сердце, мучила рассудок, сводила с ума, и одновременно окрыляла, словно он каждый раз рождался заново, когда думал о ней и представлял черты ее лица, и яркий, трепещущий, весь в обертонах судьбы вкрадчивый голос-сказку.

Нина Щербак