Этюд первый. Первое сентября, или Побег

Первое сентября. День знаний. Для меня, человека, который почти сорок лет встречает этот день в школьных коридорах и университетских аудиториях, он всегда был особенным. Но в этом году я решила сбежать. Сбежать от звонков, от расписаний, от привычного гула голосов, и улететь к морю, к солнцу, к себе.

Однако даже в бегстве судьба любит делать паузы. Рейс задержали на час. Мы сидели в зоне вылета Жуковского, и я, глядя на табло с красной надписью «Задержан», вдруг почувствовала, как время сворачивается в спираль. Вокруг суетились люди, дети бегали между кресел, кто-то раздражённо говорил по телефону, а я просто сидела и смотрела в никуда. И в этом никуда вдруг проявились лица, годы, запахи – всё то, что привело меня сюда, в эту самую минуту.

Я вспомнила, когда мне было семнадцать, и я, как и многие девчонки в нашей школе, мечтала о чём-то высоком и героическом. Мне казалось, что адвокатская мантия – это моя судьба. Я видела себя за трибуной, блестящей и уверенной, отстаивающей справедливость. Но экзамен по русскому языку, то самое сочинение, которое я писала с дрожащими руками, поставил жирную двойку на моём пути. Дверь юридического захлопнулась, а я, растерянная и опустошённая, не знала, куда идти дальше.

И тогда меня позвали в школу старшей пионерской вожатой. Я помню тот день, когда стояла на линейке с горном в руках, и вдруг поняла, дети – это совсем другой мир. Их глаза, их вопросы, их вера в тебя– это не работа, это состояние души. И я решила, если уж учить, то учить по-настоящему, поэтому я поступила в педагогический институт. Четыре года пролетели как один миг: лекции по Пушкину и Достоевскому, семинары по языкознанию и первые робкие публикации в студенческой газете. Диплом преподавателя русского языка и литературы стал моим пропуском в большую жизнь.

Я вернулась в школу уже учителем, и педагогическая рутина: тетради, контрольные, родительские собрания – стала моей новой реальностью. Но я видела, как загораются глаза учеников, когда я рассказывала им о «Евгении Онегине» или о сложных судьбах героев Тургенева. Через несколько лет мне доверили директорство, и тут я почувствовала, что чего-то не хватает. Я управляю школой, но не понимаю глубинных причин детских ошибок, страхов, радостей, вот тогда-то я снова стала студенткой  на факультете повышения педагогической квалификации, стала изучать психологию. И это оказалось тем самым ключом, который открыл дверь в новую вселенную. Потом была кандидатская диссертация, звание доцента, учебные пособия и разработки по цифровым технологиям.

А затем –Москва… Огромный, шумный, незнакомый город. И снова пришлось начинать с нуля, с должности простого учителя, затем заместителя директора, руководителя центра для одарённых детей, методиста. Каждый раз я переступала через страх и неуверенность, потому что знала: главное – не останавливаться. Сейчас я преподаватель в университете, мои студенты смотрят на меня с надеждой, и я вижу в них ту самую девчонку, которая когда-то не поступила в юридический. Я объездила полмира –Словакия, Израиль, Мальта, Бельгия, Болгария, Финляндия, Ливан, Сирия – везде учила русскому языку, доказывала, что наше слово способно объединять и исцелять.

Я очнулась от воспоминаний, когда голос диспетчера объявил посадку. В груди что-то дрогнуло. Муж сидел рядом и листал что-то в телефоне, не замечая моего волнения. Я взяла ручную кладь и шагнула в рукав самолёта, чувствуя, что это путешествие – не просто отпуск, а возвращение к самой себе. Самолёт мягко качнуло на разбеге, и я прильнула к иллюминатору. За стеклом проплывали серые облака, и где-то там, внизу, оставалась Москва.

Самолёт приземлился в Батуми, и мы вышли на трап. Солёный ветер ударил в лицо, и я зажмурилась от удовольствия. Тепло, море, горы – всё это было настоящим, живым, обещающим. Мы добрались до апартаментов, в ту же минуту, как только рюкзаки оказались в углу, я потянулась за телефоном. Пальцы сами забегали по экрану: «Что посмотреть в Батуми?» –хотелось не упустить ни минуты этого волшебства. И первое же, что высветилось на карте и в списке советов, было название, от которого по коже побежали мурашки– Собор Рождества Пресвятой Богородицы. Я замерла, разглядывая фотографии, высокие острые шпили, стрельчатые арки и изящные элементы фасада, и какая-то невероятная, притягательная тишина, которая будто сквозила даже через экран. «Завтра мы будем там», –пообещала я себе, чувствуя, как в груди разливается предвкушение светлого чуда.

Этюд второй. Море

Утром я вышла на балкон. Глазам открылась бесконечная синева – там, вдали, небо целовалось с морем, и эта линия была такой чистой, что захватывало дух. Я сделала глоток кофе, и он показался мне самым вкусным в моей жизни. А когда мы спустились на пляж, и я шагнула в воду, она приняла меня нежно, сразу, без этой привычной секунды шока. Тело само поплыло, расслабилось, растворилось в тепле, и я поняла, что ради этого момента стоило преодолеть тысячи километров.

Море нас долго не отпускало, тёплое, солёное, живое. Я закрывала глаза и чувствовала, как вода держит меня, как покачивает, как шепчет что-то на своём, древнем, понятном только телу языке. Я вспомнила, как в детстве боялась глубины, как цеплялась за отцовскую руку, как кричала от восторга, когда волна накрывала с головой. Тогда море казалось огромным и чужим. Теперь оно стало своим…

Небо тоже было другим. Не московским, серым, придавленным, а высоким, распахнутым, с редкими белыми облаками, похожими на следы от кисти. Я смотрела вверх и чувствовала, как внутри что-то расправляется медленно, как парус, который долго лежал свёрнутым, а теперь наконец поймал ветер.

Я думала о том, сколько лет я прожила, не позволяя себе просто быть. Быть на балконе. Быть в воде. Быть в тишине. Всё время куда-то шла, чего-то достигала, кого-то учила, что-то доказывала. А здесь я впервые за долгое время почувствовала, что мне не нужно ничего доказывать. Никому. Даже себе.

Море не спрашивает, кто ты. Небо не требует дипломов. Они просто есть и принимают тебя такой, какая ты, уставшей, счастливой, растерянной, живой, и, может быть, именно этого мне не хватало все эти годы, нет не отпуска, не поездки, не моря, а права быть просто человеком у воды, под небом, в моменте.

Этюд третий. Тапочки Спиридона

После пляжа – капучино и тот самый аджарский хачапури, хрустящая корочка, тягучий сыр, масло капает на пальцы, я ела и чувствовала себя ребёнком, которому позволили всё на свете. Затем такси, и мы помчались в центр Батуми.

Город встретил нас широкими проспектами, но главное ждало впереди… Такси повернуло, и впереди показались острые шпили. Собор. Тот самый. Я вздрогнула не от холода, а от узнавания. Как будто я уже была здесь когда-то. Как будто море и небо вели меня к этому месту всё это время.

Муж подошёл сзади, молча взял меня за руку. И мы пошли к собору, к тишине, к чему-то очень важному, что ждало меня там, за тяжёлыми дверями.

Собор построен в неоготическом стиле. По обе стороны от главного входа установлены статуи. Историки и исследователи до сих пор спорят, кого именно они изображают: апостолов Андрея Первозванного и Симона Кананита (благовестников христианства в Грузии) либо Святую Марию и Иосифа.

Я вошла внутрь, и воздух здесь был густым, наполненным светом и тихим шепотом сотен свечей. Подошла к иконе Спиридона…

На меня вновь нахлынули воспоминания, как-то, вернувшись поздно с работы, я, сидя на диване, щелкала пультом, перескакивая с новостей на сериалы. Каналы мелькали один за другим, пока палец не замер на кнопке. На экране, в студии с приглушенным светом, сидела немолодая женщина с удивительно спокойным, ясным взглядом. Она говорила негромко, но так, что сразу становилось тихо в комнате.

«…и когда совсем становится невмоготу, – сказала она, обращаясь к ведущей, – я вспоминаю про тапочки Спиридона».

Я замерла. Что за чушь? Какие еще тапочки? Но что-то в ее тоне, без мистики, без пафоса, заставило меня остаться на этом канале.

Не помню как звали женщину, но помню, что  она рассказывала историю о своей бабушке, жившей в послевоенные годы в маленьком городке. Время было тяжелое, голодное, и бабушка, оставшаяся с тремя детьми на руках, работала на износ. Однажды, вконец отчаявшись, она пошла в старую церковь, которую тогда недавно открыли. Там, у иконы святителя Спиридона Тримифунтского, она упала на колени и разрыдалась, прося хоть какой-то помощи.

Служительница, убирающая свечи, тихо подошла к ней. Вместо утешений она сказала странное: «А ты не плачь. Ты возьми его тапочки…  и представь, что он их тебе отдал. Носи у сердце. Это не волшебство, это вера. Он же по земле ходил, ему наши ноги понятны».

«Какие тапочки?» –не поняла тогда бабушка. Но женщина объяснила: на иконах Спиридона часто пишут в сандалиях, а в народе говорили, что святой «в тапочках ходит», потому что так проще, по-человечески. И смысл не в обуви, а в том, чтобы довериться.

«И что?» – спросила ведущая.

«А то, –улыбнулась женщина. – Бабушка пошла домой, и по дороге ей пришла мысль, как перешить старые пальто в детские куртки так, чтобы никто не догадался, что это перешитое. Она нашла заказчиц. Потом еще. Не сразу, но стало легче. Она говорила: «Спиридон мне тапочки отдал, чтобы я не босиком по жизни шла»».

Я слушала, и внутри что-то щелкнуло. В последние месяцы я сама чувствовала себя загнанной: проблемы на работе и дома, бесконечная усталость. И тут эта простая история про «тапочки» не про чудо, а про то, что можно просто попросить о помощи и довериться.

Передача закончилась. Я выключила телевизор, но образ этих «тапочек Спиридона» остался. Утром, сама не зная почему, я зашла в церковную лавку и купила тапочек святителя. Одела на шею рядом с нательной иконой Матрены.  И каждый раз, когда мне трудно, я вспоминаю слова той женщины: «Он же наши ноги понимает». И это помогает сделать шаг. Хотя бы один.

Мои пальцы коснулись металлической раки мощей, и я почувствовала лёгкий холодок. Зажгла свечи, и в маленькой записочке, свёрнутой в тугой свиток, написала всё, о чём болело сердце: просьбу найти свой дом, своё место, где стены будут дышать теплом, а двери открываться только для счастья.

Этюд четвертый. Сила сделать следующий шаг

А вечером гуляли по площади Пьяцца, смеялись, фотографировались, и в этом контрасте между вечностью храмов и уютом маленьких улочек душа успевала и молиться, и просто радоваться.

Поздно вечером мы снова вернулись на пляж. Небо уже начинало темнеть, но мы взяли напрокат маленькие электромобили и носились по набережной, ловя последние лучи солнца. Детский восторг, смех, ветер в волосах, я чувствовала себя семнадцатилетней, но без той боли, что была тогда. Просто свободной!

Мы остановились у самого края пирса. Волны бились о бетон, и брызги долетали до наших лиц,  солёные, тёплые, живые. Муж обнял меня со спины, и мы молчали. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что всё уже было сказано: и в соборе, и на площади, и в этом бесконечном движении вдоль моря. Слова стали лишними.

Я смотрела на горизонт, где небо сливалось с водой в одну размытую линию, и думала о том, что дом – это не всегда стены. Иногда это человек, который держит тебя за руку, когда ты вздрагиваешь от узнавания. Иногда это город, который встречает тебя шпилями собора и запахом хачапури. Иногда это просто ощущение, что ты наконец на своём месте, здесь, сейчас, между прошлым, которое отпустило, и будущим, которое ещё не наступило.

Мы шли к апартаментам обратно, медленно, не спеша. Огни Батуми отражались в мокром асфальте, и казалось, что мы едем по звёздному небу. Я запрокинула голову и засмеялась, просто так, без причины. Или, может, причина была: я вспомнила про тапочки Спиридона и поняла, что сегодня сделала не один шаг. Сегодня я прошла целую дорогу – от пляжа до собора, от воспоминаний до тишины, от просьбы до благодарности.

Ночью, уже в номере, я стояла у окна и смотрела на тёмное море. Вдалеке мерцали огни порта, и где-то там, за горизонтом, начиналась другая жизнь –та, в которую нам предстояло вернуться. Но я знала: что-то изменилось. Что-то осталось здесь, в этом городе, в этих стенах, в этой воде. И что-то новое поселилось во мне тихое, тёплое, как свет свечи в густом воздухе собора.

Я коснулась пальцами маленького тапочка на шее. Металл был тёплым  от моего тела, дыхания и  веры. И я прошептала в темноту, не зная, кому именно: «Спасибо». За море. За собор. За хачапури и капучино. За руку мужа. За память. За то, что можно просто попросить – и получить. Не чудо, а силу сделать следующий шаг.

Этюд пятый. Послание Спиридона

И вот сегодня утро. Солнце, блеск воды, солёный ветер треплет волосы. Мы расстелили лежак на самом тёплом пятачке, и я лежала с закрытыми глазами, когда муж вдруг крикнул: «Смотри!». Он протягивал мне серый булыжник, обкатанный водой до гладкости. Обычный камень, каких тысячи. Но на его плоской поверхности кто-то нарисовал дом: треугольную крышу, два окошка, дверь. Детский рисунок, почти стёртый волнами, но удивительно отчётливый. Я смотрела на него, и внутри всё переворачивалось. Я вспомнила, как холодило пальцы прикосновение к металлической раке мощей, как вспыхивали огоньки перед ликом Спиридона… В маленькой записочке было то, о чём болело сердце. И сегодня его невидимые ноги привели нас на этот берег, чтобы я увидела ответ.

Камень – символ твёрдой веры. А дом на нём – напоминание: дом начинается не с бетона и стекла, а с того момента, когда ты понимаешь, что тебя уже ждут. Стены воздвигаются молитвой, крыша держится на любви. Я заплакала тихо, чтобы муж не заметил. Слёзы смешивались с солёными брызгами, и я шептала: «Спасибо». Мне казалось, что Спиридон говорит: «Не бойся. Твоя просьба услышана».

Мы сидели в маленьком кафе на набережной, пили вино из глиняных чашек, и я всё не выпускала камень из рук. Большой палец гладил шершавую крышу, обводил окошки, задерживался на двери. Муж смотрел на меня и улыбался тем особенным взглядом, каким смотрят на человека, которого давно знают и всё ещё любят. Он ни о чем не спрашивал, он просто был рядом.

А я думала о том, что дом – это не точка на карте. Это состояние, когда внутри наконец перестаёт болеть. Когда можно закрыть глаза и не искать выход, потому что ты уже там, где нужно.

И я поняла: вернусь туда другой, с камнем в сумке и тапочком на шее,   молитвой, которую не нужно произносить вслух, потому что она уже  в твоем сердце как привычка дышать, как умение любить, как память о том, что тебя ждут.

Ночью я положила камень на подоконник, и в свете уличных фонарей казалось, что окошки на нём светятся. Я улыбнулась и закрыла глаза…

Завтра будет новый день.

Этюд шестой. Клетки наши дни

Сегодня с утра море разбушевалось, даже сквозь закрытые окна слышался гул, который заглушал все остальные звуки, дождь шел непроглядной стеной, небо нахмурилось и стало серым и давящим, холод и тоска по дому сдавили мою грудь, даже чашечка любимого капучино не смогла поднять настроение.  Пока мы решали как провести этот день, дождь стих, небо чуть прояснилось и стало выглядывать солнышко, и мы с мужем решили прогуляться по набережной.

Мы вышли из апартаментов, и воздух, промытый ливнем, казался хрустальным. Влага ещё блестела на листьях и камнях, но солнце уже вовсю старалось пробиться сквозь рваные облака. Муж сжал мою ладонь, улыбнулся чему-то своему, и мы медленно побрели вдоль парапета, глядя, как тяжёлые серые волны всё ещё бьются о бетон, но уже с какой-то обречённой усталостью, понимая, что их время прошло.

И тут я увидела небольшую вывеску «Арт-пространство» на двери старого особняка, вжатого между кафе и сувенирной лавкой. Наверное, я бы прошла мимо, но внутри было так тепло и сухо, а снаружи вдруг снова заморосило. Я потянула мужа за руку: «Зайдём? Всего на пару минут». Он кивнул, и мы переступили порог. Стеклянная дверь захлопнулась за мной, оставив снаружи мокрый асфальт и серое небо. Никого не было. Только тёмные стены, а на них редкие пятна картин, и я, одинокий посетитель, бредущий между ними без цели.

Эта картина висела в самом конце зала, почти в углу, и я бы прошла мимо, если бы не странное свечение, которое шло от неё.

Это была тетрадная клетка. Огромное полотно, разделённое на множество ровных квадратов разных цветов. Тёмно-синий, почти чёрный, переходил в светло-голубой, затем в песочный, в серый, в белый… Они не были разбросаны случайно. Они текли. Клетки складывались в волны, в порывы ветра, в дыхание земли.

Слева, над этим цветным морем, летели птицы. Чёрные, резкие, как галочки и кляксы, которые кто-то бросил на холст. Они не подчинялись клеткам, они рвались поверх них, нарушая стройный порядок. Крупные, с распахнутыми крыльями, и маленькие, почти точки создавали стаю, уносящуюся куда-то за край полотна. Мне показалось, что я слышу их крик. Или это ветер за окнами галереи?

Но больше всего меня приковала к себе нижняя часть. Там, где цвета сгущались в тёмную, бархатную бездну, проходила дорожка. Она была не лунной, луна холодна и бледна. Эта струилась, искрилась тёплым, живым золотом, как россыпь янтаря по чёрному шёлку. Она начиналась ниоткуда и уходила в никуда, но звала. Звала так настойчиво, что я сделала шаг вперёд, почти коснувшись холста.

И тут я поняла, что это же моя жизнь. Клетки, конечно, это дни, в которые я заключила себя, раскрашивая их тревогой, надеждой, скукой и редкими проблесками радости. Птицы, да, мои мысли, что вечно пытаются вырваться из расписания, из правил, из привычного круга. А дорожка внизу,  та самая ниточка, которую я давно потеряла. Вера в то, что даже в самой густой тьме есть путь к свету.

Я не знаю, сколько простояла так. Может, минуту, может, час. Когда очнулась, дождь уже кончился, и солнечный луч старался пробиться   сквозь высокое окно, упал на холст и смешался с жёлтой дорожкой. Она засияла ярче, почти ослепительно. Птицы на миг остановились, как будто взглянули на меня. И я вдруг поняла, что  они не улетают, а ждут и  зовут меня за собой туда, где клетки перестают быть тюрьмой, где цвета текут свободно, а тьма лишь фон для света.

Муж ждал меня у выхода, прислонившись к косяку и рассматривая телефон. Увидев моё лицо, он убрал трубку и внимательно посмотрел на меня.

«Ты сияешь, – сказал он просто. –Что там, внутри?» Я обернулась на стеклянную дверь, за которой уже сияло по-настоящему осеннее небо.

«Там я нашла себя, –ответила я. – Или, точнее, вспомнила, где искать».

Мы пошли дальше по набережной. Море всё ещё дышало тяжело, но теперь в его шуме мне слышалась не угроза, а мощь. Ветер трепал волосы, но он больше не казался ледяным, он нёс запах соли и свободы. Муж обнял меня за плечи, и я вдруг остро, до слёз, ощутила, что дом — это не четыре стены, а  это когда тебя понимают, даже когда ты молчишь. Это когда рядом есть тот, кто не спрашивает «что случилось?», а просто ждёт, пока ты сама заговоришь.

«Знаешь, — тихо сказала я, глядя, как чайки режут крыльями посветлевшее небо, -там была картина. Она вся состояла из клеток. Как мои дни. Но поверх них летели птицы. И я поняла: пока есть клетки- есть порядок, но пока есть птицы — есть свобода. А золотая дорожка всегда со мной, даже когда я не вижу её. Она просто ждёт, когда я перестану бояться темноты и сделаю шаг».

Он ничего не ответил. Только крепче сжал мои пальцы, и этого было достаточно.

В апартаменты мы возвращались уже в сумерках. Я несла в сумочке маленькую открытку, купленную у выхода из галереи, репродукцию той самой картины. На обратной стороне было написано от руки, каллиграфическим почерком: «Тьма не вечна. Свет не случаен. Иди».

И я шла. Легко, свободно, без страха. Потому что теперь я точно знала, что даже в самый хмурый день солнце пробивается сквозь облака, стоит лишь поднять голову. А утренняя буря была просто напоминанием того, что  иногда нужно разбушеваться, чтобы услышать, как внутри тебя просыпаются птицы.

Этюд седьмой.  Невидимая нить

Сегодняшнее утро опять выдалось дождливым и пасмурным. Батуми нахмурился, спрятал свои пальмы за серой вуалью облаков, и море, еще вчера лазурное, стало свинцовым. Мы с мужем переглянулись, пляж отменяется. «Давай в галерею современного искусства?» – предложила я. Он кивнул, уже строя маршрут в телефоне. До галереи был ровно километр от наших апартаментов, как только мы вышли на улицу дождь сразу прекратился и мы бодро зашагали к выбранному месту локации.

Но навигация, как это часто бывает в незнакомом городе, сыграла с нами злую шутку. Вместо ультрасовременного здания со стеклом и бетоном мы уткнулись в неприметную дверь с вывеской «Краеведческий музей». Внутри пахло деревом и старыми бумагами. Муж хмыкнул, но я уже зашла внутрь, ведомая каким-то внутренним чутьем.

Мы бродили между витрин с черепками и старыми фотографиями, пока я не остановилась как вкопанная. На дальней стене, в простой деревянной раме, висела картина. Пейзаж. Горы, укутанные зеленым пледом лесов, и на фоне этого величия – маленький дом. Одинокий. С треугольной крышей, с маленькими окошками и дверью. Обычный дом, каких, наверное, много в грузинских селах.

Я подошла ближе, и мой взгляд упал на табличку под картиной с куар-кодом. Дрожащими пальцами я навела телефон. Экран высветил текст:

«Церковь Схалта – выдающийся центр христианской культуры, расположенный в Хулойском муниципалитете. Точная дата постройки храма неизвестна. По мнению исследователей, она относится к периоду расцвета грузинской архитектуры в XIII веке. На церковном дворе сохранились остатки фундамента небольшого храмового строения. Возведение церкви Схалта и её украшение иконами следует связывать с родом Абусеридзе…»

И вот теперь, стоя в душном краеведческом музее Батуми, я смотрела на картину и видела точную копию того, что было нарисовано на найденном камне. Те же пропорции, тот же одинокий силуэт среди гор. Только здесь, на полотне, дом принадлежал великой древности и истории, а на моём камне – моей вере.

Внутри меня всё встало на свои места. Камень на пляже, найденный случайно, и картина в музее, куда мы пришли по ошибке, были звеньями одной цепи. Это была не случайность. Это был знак, проложенный через века, от камня, что держит небо, к камню, что лежит в моей ладони.

Муж взял меня за руку. На его лице я прочла понимание. Он ничего не сказал, только сжал пальцы. Мы вышли из музея под ослепительное солнце, как будто дождя вовсе и не было. Я знала, что  дом на горе существует. И он ждет, когда в его дверь постучат.

А пока я сжимала твердую руку мужа, понимая, что Спиридон Тримифунтский, покровитель всех путешественников и строителей, сегодня снова привел меня к правильной двери. Ведь если у тебя есть вера, даже ошибочный маршрут ведет точно по адресу.

Этюд седьмой. Разговор с бесконечностью

Сегодня мы переехали в другой отель, высотный, стеклянный, уходящий прямо в небо. И теперь я стою на балконе тридцать пятого этажа, и у меня перехватывает дыхание.

Вы когда-нибудь стояли на такой высоте? Если нет, попробуйте однажды. Это чувство, когда земля уходит из-под ног, но не в пропасть, а в бесконечность. Крошечные дома внизу похожи на детские кубики, рассыпанные по зелёному бархату. Люди едва заметные точки, которые движутся по своим маршрутам, спешат, живут, любят, страдают, а сверху всё это кажется одним огромным живым организмом. Море бесконечное, сливающееся с горизонтом в серо-голубой дымке, и не понять, где кончается вода и начинается небо.

Но самое удивительное – это небо. Оно здесь, совсем рядом. Протяни руку и, кажется, коснёшься облаков. Я стою, запрокинув голову, и вдруг понимаю, что я не смотрела на небо уже очень давно.

В Москве я всегда смотрю под ноги: на тротуары, на ступеньки метро, на бесконечные списки дел. А здесь, на этой высоте, небо становится собеседником. Оно меняется каждую минуту то золотое от солнца, то сизое от туч, то розовое на закате. И я говорю с ним  молча, одними мыслями. Оказывается, общение с небом весьма занятное дело. Оно не отвечает словами, но отвечает светом, ветром, тишиной.

Стоя здесь, я вспомнила о той семнадцатилетней девчонке, которая смотрела на небо из окна школьного автобуса, когда ехала в свою школу на работу, и не знала, что небо уже держит её путь. Она хотела быть адвокатом, а стала учителем. Но с высоты прожитых лет я вижу, что её мечта не разбилась, она просто перетекла в другую форму. Она защищала не людей в суде, а детские души в классе. Она доказывала не статьи закона, а силу слова. И сейчас, глядя на крошечные точки внизу, я понимаю, каждый из этих людей, такая же вселенная. У каждого свой путь, свои ошибки, свои чудеса.

Небо напоминает мне о Спиридоне. Он тоже смотрел на небо, когда ходил по земле в своих стёртых тапочках. Он знал, что всё в этом мире связано  и камень, и вера, и дом, и любовь, и море, и прощение. И теперь, когда я смотрю на бесконечную синеву, мне кажется, что он говорит мне: «Ты ищешь свой дом? Но дом –это место, где тебя слышат. А небо всегда слышит. Просто подними голову».

На тридцать пятом этаже я чувствую себя ближе к нему, к Богу, к чему-то вечному. Мои студенты, мои учебники, мои командировки – всё это осталось где-то внизу, в тех крошечных домах. А здесь, в вышине, только я и небо. И я вдруг осознаю, что всегда боялась высоты, и в прямом, и в переносном смысле. Боялась рисковать, менять профессию, начинать с нуля. Но сейчас, стоя на этом балконе, я понимаю, что высота – это не страшно. Это свобода. Это возможность увидеть свою жизнь целиком, как карту, где все дороги ведут к одному – к себе настоящей.

Я вспоминаю камень с нарисованным домом. И мне кажется, что сегодня небо дорисовало этот дом золотыми лучами, облачными крышами, ветром, который шепчет: «Ты уже дома. Ты всегда была дома. Просто ты слишком долго смотрела вниз».

Завтра мы улетаем обратно в Москву. Но теперь я знаю, что   везу с собой не только сувениры и фотографии. Я везу новое зрение. Я больше не буду смотреть под ноги. Я буду смотреть на небо. И каждый раз, когда я увижу облака, я буду вспоминать этот балкон на тридцать пятом этаже, этот разговор с бесконечностью и тихое обещание, что всё будет хорошо.

А море внизу всё так же шумит, сливаясь с горизонтом. И мне кажется, что я слышу его голос  тот же, что и в первый день, и во второй, и в третий. Он говорит: «Плыви. Не бойся глубины. Ты не утонешь, потому что небо держит тебя».

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Солёный ветер наполняет лёгкие, и я улыбаюсь. Мой сегодняшний день– день прозрения. День, когда я наконец поняла, что дом, который я просила у Спиридона, это не квартира с квадратными метрами, а это состояние души, которое всегда со мной, оно в моих учениках, в моих книгах, в моей любви к русскому слову. И теперь ещё и в этом небе, которое стало моим самым верным собеседником.

Я задерживаюсь на балконе до самого заката. Солнце опускается в море, и небо становится багряным, как свечи в Соборе. Я шепчу: «Спасибо». И мне кажется, что кто-то невидимый улыбается в ответ.

Завтра будет новый день. Новый путь. Но теперь я знаю, куда идти –  туда, где небо встречается с морем. И где всегда есть место для чуда…

Этюд восьмой. Мечта, вырезанная из дерева

Солнце над Батуми сегодня было каким-то особенно ленивым. Оно не палило, как в первые дни, а мягко золотило волны, словно прощаясь. Мы пили утренний кофе на балконе, глядя на бесконечную гладь Чёрного моря, и понимали, что это последний день. Рюкзаки были уже почти собраны, сувениры куплены, но оставалось одно место, которое мы откладывали – этнографический музей «Борджгало».

Мы ехали туда, петляя по узким улочкам, поднимающимся в горы. Городской шум остался внизу, среди стеклянных небоскрёбов и шумных набережных. Здесь, в зелени, время текло иначе.

«Борджгало» –это не просто музей, это целая деревня, созданная руками одного человека. И имя этого человека –Кемал Турманидзе, грузинский художник-самоучка, народный мастер резьбы по дереву и создатель частного этнографического музея «Борджгало» в Батуми. Он не получал формального художественного образования, но за несколько десятилетий в одиночку создал целый музей-деревню, посвящённый быту и культуре Аджарии.

Он родился в высокогорном аджарском селе Намонастреви. С детства увлекался рисованием и изготовлением игрушек. Учился в Батумском училище на строителя, затем  в индустриально-педагогическом техникуме в Тбилиси. Именно там он познакомился с человеком, который привил ему любовь к резьбе по дереву.

Поначалу он сдавал поделки в салоны, в конце 80-х открыл детский кружок резьбы по дереву, а позже работал реставратором в краеведческом музее Аджарии, где ему выделили мастерскую.

Его работы выставлялись в 12 странах мира, находятся в нескольких музеях, а резные изделия дарили лауреатам Нобелевской премии.

Более 30 лет Турманидзе собирал и создавал экспонаты для музея. Поначалу коллекция ютилась в подвале площадью 150 кв. м в центре Батуми, куда не могли поместиться больше пяти посетителей, а позднее он начал делать манекены и макеты зданий, а государство выделило землю под музей, который открылся в 2016 году.

Когда мы вошли на территорию, я поняла, что это был не просто музей, а воплощённая мечта. Мастер с детства занимался резьбой по дереву и вложил в создание этой экспозиции всю свою жизнь. Он лично изготовил сотни деревянных фигурок, макетов и скульптур, которые отражали быт и культуру Аджарии.

Сегодня «Борджгало» занимает 3000 кв. м: 30 этнографических домиков, мастерские, водопад и сотни деревянных фигур, воссоздающих жизнь аджарского села XIX–XX веков. Всё это дело рук одного человека.

Мы медленно шли по дорожкам. Вокруг нас застыли в дереве сцены из прошлого. Каждая фигурка была вырезана с такой любовью и детализацией, что казалось, будто сейчас они оживут.

Здесь не было табличек «руками не трогать» с металлическими ограждениями. Всё было по-домашнему, тепло.

В этом месте чувствуется душа. Ты ходишь среди деревянных фигурок и понимаешь, что это не просто экспонаты — это жизнь, застывшая в дереве, но продолжающая дышать.

И вот в одной из экспозиций я увидела картину, и тут я замерла, потому что я уже видела эту картину раньше в Краеведческом музее, на которой был изображен дом как точная копия на камне, она была старая, потемневшая от времени, краски выцвели, местами холст был повреждён, изображение казалось почти угасшим. Церковь Схалта на ней едва угадывалась, как будто время само пыталось стереть её, как вода изображение с камня.

Здесь же на стене, рядом с окном, висела как бы другая картина, на неё падали солнечные лучи, тёплые, живые, они скользили по стенам старинного храма, по горам на заднем плане. Всё это освещалось особым светом, не просто дневным, а каким-то глубинным, идущим изнутри.

Я стояла и не могла отвести глаз. В этом свете, в этой картине, в этих горах и доме было что-то большее, чем я видела ранее, она словно ожила. Та же церковь, те же горы, тот же дом. Но свет все преобразил. Церковь Схалта стояла среди гор, как маяк, как пристань, знак того, что дом – это наша родина, наша семья, наши корни. Камень. Картина. Дом. Всё это было одним посланием, растянутым во времени. И я наконец его прочитала.

Мы вышли из «Борджгало» с лёгким чувством грусти, но и с благодарностью. Это было идеальное завершение путешествия. Мы увидели не просто достопримечательность, мы прикоснулись к настоящему искусству, созданному руками человека, который любит свою землю.

Когда мы садились в такси, я обернулась. Деревянные фигурки остались там, в тени деревьев, хранят историю Аджарии. А мы увозим с собой тепло этого последнего дня, воспоминание о мастере, который превратил дерево в память.

Дорога вилась серпантином, и с каждым поворотом всё шире открывалась панорама Батуми, белые дома, зелёные холмы, а внизу, до самого горизонта, море. То самое море, которое все эти дни было фоном нашего путешествия, а теперь стало его финальной чертой.

И тут я подумала, берега  –  это ведь не только то, где встречаются суша и вода. Это ещё и то, что остаётся с тобой навсегда.

Вот эта картина с церковью Схалта, освещённая солнцем, разве она не о берегах? О берегах памяти. О том, что дом, семья, родина  –  это тот берег, к которому мы возвращаемся всю жизнь, даже если физически находимся за тысячи километров. Церковь Схалта стоит среди гор, как маяк, который соединяет прошлое и настоящее, тот берег и этот.

Кемал Турманидзе всю жизнь вырезал из дерева свой берег. Берег Аджарии, берег своего детства, берег предков. Он создавал его руками  фигурку за фигуркой, домик за домиком, историю за историей. И «Борджгало» стало тем берегом, куда теперь причаливают люди со всего мира, чтобы прикоснуться к чужой, но такой близкой памяти.

А наш последний день в Батуми  –  это тоже берег. Берег между путешествием и домом. Между тем, что было, и тем, что будет.

Мы стоим на набережной, волны лижут камни, солнце садится за горизонт. И понимаешь, берега бывают разные, но есть один, который всегда с тобой, тот, где тебя ждут, где твоя семья, где твоя родина.

Море шумит, не умолкая. Оно тоже помнит все берега, к которым когда-либо прикасалось. И, может быть, поэтому так легко дышится здесь, на границе воды и земли. Потому что берег  –  это не конец пути. Это место, откуда видно всё: и то, что позади, и то, что впереди.

Берега не исчезают. Они просто ждут, когда ты вернёшься.

Этюд девятый. Наш дом…

Утром мы уезжали. Такси мчалось по тем же широким проспектам, но город казался другим, ближе, роднее, как будто мы прожили здесь  целую жизнь. Я смотрела в окно и улыбалась. Впереди был аэропорт, дорога домой, обычные дни с их заботами и тревогами. Но теперь у меня был аджарский хачапури, хрустящая корочка и тягучий сыр. Теперь у меня был собор, который я узнала, хотя никогда раньше не видела. Теперь у меня было послание Спиридона, не волшебство, а вера. И этого было достаточно, чтобы идти дальше…

Самолёт взлетел, и в иллюминаторе море стало сначала огромным, потом просто синей полосой, а потом и вовсе растворилось в облаках. Я прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. В сумке, завёрнутый в лёгкий шарф, лежал камень с нарисованным домом. Я чувствовала его тяжесть, не физическую, а какую-то другую, правильную. Как будто в руках у меня был не булыжник, а маленький якорь, который теперь всегда будет держать меня на месте там, где нужно.

Дома всё было по-прежнему. Те же стены, незаконченный ремонт … Но я вошла, и не узнала это место. Оно больше не давило. Оно просто было. И в этом «просто было» было что-то новое, я больше не бежала от него. Мне не нужно было никуда спешить, чтобы доказать, что я чего-то стою. Я уже знала, чего стою. И знала, кто меня ждёт.

Дочь, счастливая нашему возвращению, бросилась нас обнимать. Зять тепло улыбался, стоя чуть поодаль, и в его глазах читалось то спокойное принятие, которого мне так не хватало раньше. Я достала камень, и дочь воскликнула: «Мама, этот дом похож на наш дачный!» Я замерла. В её словах не было упрёка, только удивление и какая-то светлая радость узнавания. Я посмотрела на стены, на свет, падающий из окна, и вдруг увидела то же, что и она, место, где пахнет старым деревом и яблоками, где скрипят половицы, где мы вместе. «Да, – тихо сказала я. – Похож.»

Зять подошёл, обнял нас обеих, и я впервые за долгое время почувствовала, что не нужно ничего доказывать, не нужно спешить, не нужно бояться. Я дома. И это «дома» больше не давит. Оно просто есть.

Я достала камень и положила его рядом с иконой Спиридона, не как оберег, а как напоминание– человек, который умеет просить, может быть услышанным.

Вечером муж вернулся с работы. Он вошёл, посмотрел на камень, на меня, и ничего не спросил. Просто обнял. И в этом молчании было всё: и «спасибо», и «я рядом». А потом мы сели ужинать. Обычный ужин, обычный вечер, но когда я мыла посуду, я вдруг поймала себя на том, что напеваю,тихо, себе под нос, без слов. Просто потому, что внутри было тепло.

Ночью, уже засыпая, я вспомнила слова той женщины из телепередачи: «Он же наши ноги понимает». И подумала: а ведь и правда. Все мы идём –кто босиком, кто в тапочках, кто по битому стеклу, кто по мягкому песку. И всем нам иногда нужен просто кто-то, кто скажет: «Не бойся. Твоя просьба услышана». Не чудо. Просто вера. Просто шаг. Просто дом не из стен, а из людей, которые тебя ждут.

Завтра будет новый день. С его заботами и тревогами. С его дорогами и встречами. И я пойду по нему не босиком, а в тапочках Спиридона…

Наталья Дутко