Когда б люди смотрели на человека исключительно как на биологическое существо, мы запросто прошли бы мимо забора с сигнализацией, которым обнесен невысокий дом, отдаленно напоминающий казенное учреждение. Весь этот нежилой массив источает холод и мерзостное чувство отчуждения, будто из него сейчас выползут гады, и станут греться на солнце, не входящем в комплект уединенной беседы с воздухом отрицания конкретно этого пространства. Само пространство за этим забором источает некое сияние и марево, так что перегретый воздух вьется волнистыми струями кверху, вовлекая в ту смутную ауру несовершенства мира, где тебя могут вовлечь в каверзные шутки отнятого у тебя времени.

Иногда людям кажется, что решать их проблемы может только маг или чародей, даже Господь. Но бывает, случай решает многое, и как бы ты не выворачивал руки, чтобы выйти из круга обязательств за неосторожный шаг, ты уже повязан теми алыми лентами абсурда, сетовать на которые может и хитрец, и зануда, лишенный психологического зрелища, предоставленного жизнью.

Там, за забором, ходило видение умершего человека, собирало семена цветов с подсохших головок ноготков, скрученных, будто обязательства, приводящие в движение диагональные земле волны марева, подготавливающего абсурд, увиденный воочью. Старушенция официально была похоронена, но будто ее двойник в мареве шарил по головкам цветов и драл эти босховские узлы семян и соцветий. Не сад и не огород, — цветник, увлекший привидение двойника в накопительство выдранных у Босха из картины цветов, уменьшенных до размера ладоней сухонького человеческого существа, обманутого судьбой так, что старость пришла с черепом и косой, улыбаясь из—под капюшона, надвинутого на глаза. Холод бежал по спине, захватывал затылок и трепал током посторонних этому абсурду, случайных людей, и единственное, что связывало их с видением, так это то, что они знали много лет эту старушку, но ее похоронила племянница три года назад. А полезшие на лоб и выше фотохромные очки от удивления грозились быть раздавленными в спешной ходьбе, говорящей о том, что не интересно ощущать страх и ужас, а лучше слинять быстрее и подальше. И чтобы ничто уже не связывало цепями страха двух молоденьких прохожих, семенящих ногами, как в спортивной ходьбе: неотвратимо и со значительным ускорением.

Настасья Филипповна никак не хотела уходить на пенсию, но неожиданно случай подсказал ей, как поступить благородно и решить свою проблему одиночества. На работе не соскучишься, работать в больнице, значит, всегда приносить пользу человечеству, — так думала Настасья до перестройки, когда врачей и медсестер уважительно называли спасителями человечества, в День медика в СМИ пели с пафосом, присущим стране коммунистических иллюзий песню «Люди в белых халатах…», которая исчезла бесследно в стране торжествующей демократии.

Становиться бабушкой Настасьи Филипповне пришлось вне ее желания и возможностей, но в доме появился задумчивый малыш, он и скрасил существование бывшей медсестры. Уходя на пенсию, она взяла из детдома маленького сына своей сестры Марии, которая умерла от голода во время перестройки общества в конце 1990—х. Сын Марии, Рома, рос в детдоме до 2002 года, тогда Настасья Филипповна работала в больнице старшей медсестрой, и для нее оказалось в радость растить Рому.

После смерти сестры ее старшую дочь Марину Настасье Филипповне разрешили не отдавать в детдом, оставить растить самостоятельно, девочка была уже взрослая, когда умерла ее мать Мария, ей было 11 лет. Настасья Филипповна работала и растила Марину, приучала племянницу видеть красивое и в людях, и вокруг, это поначалу оказалось нелегко девочке—подростку, ее глаза не сияли радостью, как при живой маме. Это была очень некрасивая девочка, с проблемами возраста и своего ощущения некрасивости, с ней не хотели дружить, она была похожа на «Крик» Мунка, и над ней издевались одноклассники, дарили ей репродукции этой известной картины и приглашали в музей, оставляя ее одну рядом с этой картиной. Так выросла злая девушка, которая свою мать помнила только обрывочными фрагментами: Марина помнила, как над ней все издевались, даже над ее косами, кричали во дворе: «Зачем тебе, уродина, косы, ты же страшная, ты — Крик», а мама всегда защищала ее и успокаивала, рассказывая легенду о некрасивой принцессе, которая стала красавицей, когда вырастила своего родного брата, и даже вышла замуж за принца—красавца.

Шли годы, прозвище закрепилось за ней. Марина помнила, что когда брат появился в их семье, мать вскоре умерла, очень голодно было в 90—е, отец сначала потерял работу и не смог устроиться, запил от горя, но это была мимолетная волна, папа Марины уехал на заработки в другой город и пропал там на полгода. Позже явился и распрощался с женой и дочкой, несмотря на то, что Мария тогда носила под сердцем плод ее поздней любви к нему.

Когда младенец плакал, Мария вынимала его из кроватки и клала с собой, успокаивала и проснувшуюся дочь: «Рома тебя любит, смотри, как смотрит внимательно именно на тебя, Марина!» Здоровье матери сильно пошатнулось именно тогда, после родов, когда она, голодная, кормила и Рому—младенчика, и дочку Марину на крохотное детское пособие. Сестра Настасья сочувствовала и всегда готова была помочь Марии, но и ее зарплаты не хватало, а пользоваться нелегальными средствами обогащения не позволяла совесть. В то время совесть была основой личности и медсестринской деятельности в государственной больнице. В СССР частная врачебная практика велась исключительно подпольно, и наказывалась правоохранительными органами жестоко, а право на медицинскую помощь имел каждый человек, независимо от его финансового положения. Мария не могла поступиться правилами советской медицины, несмотря на тяжелое семейное положение.

До перестройки Настасья оказалась в среде малой ветви крупного международного протестантского христианского движения, возникшего в США в XIX веке, официально это общество было организовано в 1863 году, его название происходит от латинского слова adventus («пришествие»). На самом деле им просто надо было назваться хоть как—то, это не были адвентисты, скорее, группа по общим интересам выжить в постперестроечном бардаке, когда на себя рвали работу и деньги толстопузы, уничтожая на корню слабых и потерявшихся людей, растаптывая дела великомучеников и все их начинания. Полки виртуозных приспособленцев пробивались к деньгам и власти.

В те годы (2004—2005), в Россию приезжала американка Сандра, она проводила свои лекции на классных часах в школах с небольшой делегацией из 2—3—х человек, поддерживающих ее общественное движение, разговаривала с родителями и учителями. Целью ее приезда была защита молодежи всего мира от безработицы, Сандра просвещала российскую молодежь, так как в США были волнения среди старших школьников, студентов, и молодых специалистов. Молодые люди попали в двойственную ситуацию среди работодателей, не поддерживающих начинания молодых, которые боролись за свое право начинать вести свои дела самостоятельно, как специалисты, открывать новые возможности для свободного труда.

Секта, которую посещала Настасья Филипповна, эти верующие люди, называющие себя адвентистами, согласно своему названию, должны были ожидать буквального Второго пришествия Иисуса Христа, но чаще они делились нажитыми крохами поровну, чтобы поддержать маленьких детей, и на этом заканчивалась их осведомленность об адвентизме, привнесенном в область знаний людей, сбившихся на обочину.

Сестра Мария работала на швейном производстве. Перестройка поставила всю страну с ног на голову, были отрасли, стертые суматохой времени. Умирали многие сотрудницы, в основном, от женских болезней, так как швейная промышленность подразумевала всегда сидячее положение за машинкой, отчего деформировались внутренние органы, прижатые ногами, развивался остеохондроз, а плавать в бассейне для поддержания здоровья и осанки не каждому удавалось по причине недостатка времени.

Настасья Филипповна, посещая секту, рассказывала спрашивающим ее знакомым людям во дворе, на улице, о том, что делают так называемые адвентисты, говорила, что они не только молятся, но и в знак протеста сжигают картонные иконы, напечатанные на принтере. Такие акции сожжения проводились для укрепления веры человека в свои возможности. Группа адвентистов, образованная из бедных пациентов почечной больницы, где работала Настасья Филипповна старшей медсестрой, боролась за то, чтобы иконы в то трудное время дарились бедным в церквях, а те изображения Христа и святых, за которые верующие платили последние деньги, считались подделками и подлежали уничтожению. Сжигали их с молитвами, посреди пустой комнаты, которая выглядела обычной деревянной избой без окон, с лавками вдоль стен, молитвы содержали слова о правде и справедливости, о силе человека, принявшего Господа в свое сердце. Ритуальное сжигание бумажных икон, взятых у изгнанного со службы из церкви старого попа, на смену которому пришел молодой, помогали укрепить Веру. Самым слабым и духовно и физически, разрешалось брать иконы себе и вместе с ними бороться, а потом уже, когда Вера укрепилась в человеке, он мог подарить икону, с которой молился, тому, кто слабее его и только встает на путь Веры.

Итак, эта группа произошла из людей, желающих выжить во имя Бога Живого, именно из борьбы за жизнь, от голода, людям говорилось главой этой церкви о том, что Бог в них самих, и чтобы они верили в свои силы и в того Бога, что движет ими.

Взросление Марины

Взросление для Марины стало настоящим испытанием. Марина вошла в эту школу не как в храм науки, а видела школу прибежищем для ее характера и создания атмосферы для своего роста, но среди одноклассников она встретила не сразу людей, способных дружить.

«Наверное, и здесь будут смеяться… Каждый день одно и то же. Болванам к лицу ржать, вот и гогочут над всем: ее косичками, лицом, неприглядной одеждой. Опять нарисовали «Крик» Мунка на стене мелом. Надо будет изучить биографию Мунка, может, в его судьбе было нечто схожее с моей?» — Марина не давала сломить свой внутренний стержень никому, но однажды она проговорилась среди этих болванов о внутреннем стержне, так они начали ломать перед ней стержни и пачкать руки и стены вытекающими чернилами, желая нанести ей больше страданий. Как же они жестоки, отморозки, сытно накормленные родичами, наряженные как на первомайский парад, а души их пусты. И эти школьники изучают Достоевского, но у них в одно ухо влетает, в другое сразу вылетает, и учитель пытается образумить их, но после родительских собраний обычно за них, родители же надарили подарков, она стоит и нахваливает каждого болвана, унижающего ее ради этих материальных ценностей. Но завтра едем в лес всем классом, кого отпустят.

В лесу шли все группами, Марина как всегда, одна плелась позади всех, никто не соглашался подойти к ней, чтобы не разорвать связь со своей группой, стаей. Жрут втихаря конфеты. Учительница не видит, но у них и горячительное на подхвате: принес Тюхля. Его так прозвали после урока литературы, когда она рассказывала о Кюхле, — так называли Кюхельбекера в лицейском кругу Пушкина. Ну и пусть. Скорей бы вырасти и надавать им своим трудом, заработаю всех больше! Только бы выжить. Но что это? Неужели промысел божий? Неужели они решили дружить со мной? Но это инициатива

Решетова оскорбить еще раз:
— Смотрите, наша принцесса нашла свой внутренний стержень! Ха—ха, давайте его сломаем!
— А вот и твой стержень, принцесса! На, подавись! — Тюхля откровенно издевался, смеясь с Решетовым и другими мальчишками.
Кристина сжимается в песчинку, пытаясь разделить надвое пространство, спрятаться от неприятелей. Все это происходило сейчас в школьной раздевалке, а когда вошла учительница, класс вытянулся, будто на уроке физкультуры.
— Что здесь происходит?
— А что она в старом платье всегда и хозяйственным мылом пахнет? — писклявым голосом скрывая свое настоящее лицо, просвиристело из толпы ребят.
— Косы дурацкие отвесила, — нашлась, чем позабавить народ, выкрикнула из—за спин подружка Ежова.
— А ты, Ёжикова, как бабка—ёжка ходишь косматая, — прогудело из середины толпы.
— Ничего, просто разговариваем! — наигранно отзывается сестра Решетова.
— Разговоры разговорами, но оскорбления недопустимы. Все в спортзал! — учитель проявляет строгость, и это помогает на мгновения перехода из раздевалки в спортзал. И так ежедневно: травля ради уничтожения личности в некрасивой девочке из бедной семьи.

Дети расходятся, смеясь. Марина остаётся одна, плачет, прижимая к груди косы.
Нет внутреннего монолога ярче, разве что набат:
«Почему они так со мной? Мама всегда говорила, что внутренняя красота важнее… Но как жить, когда каждый день одно и то же? Почему я не могу быть просто собой?»
«Как же! Дадут они тебе быть собой! А над кем тогда издеваться?»
«Что это? Будто мое второе «я» пытается противостоять беспределу, идет наперерез моим мыслям. Вчера мальчик из нашего класса, увидев меня, поехал на велосипеде наперерез, и этот голос тоже», — Марина услышала шорох. Из большой коробки от холодильника, временно находящейся в раздевалке, вылез парень из параллельного класса. Его внезапное появление испугало Марину, но он внес ноту понимания в происходящее с ней каждый день в школе: так истоки травли — сама Марина, то, что она реагирует на их грубость и их стремление найти развлечение в травле.

Надо, чтоб школа стала вторым домом, как изрек физрук вчера перед уроком, уже осведомленный по беседам в учительской о ситуации в классе.

Дома совсем не так. Дома теплее, и тепло, внесенное маминым присутствием, сохраняется всюду.

Вечер. Марина сидит у окна, расчесывает косы.

Мама вошла в комнату, и волна тепла, как прививка добра, входит в сердце прощением школьных напастей:
— Дочка, не обращай внимания на злых людей. Помнишь легенду о принцессе?
Марина рада, что мама пришла, но угрюмость уже становится свойством ее натуры, и слова маме звучат неестественно и обреченно:
— Да, мама… Эта легенда только для сказок.
Мама садится рядом, но появившийся огонек надежды на лучшее загорается не навсегда, и Марина знает об этом.
— Нет, доченька. Каждая принцесса проходит свой путь. И знаешь, что? Та принцесса тоже была некрасивой, но она вырастила брата, и это сделало её прекрасной в глазах других.
Марина верит маме и поднимает глаза в надежде увидеть снова сияние ее глаз:
— Правда?

Мама в таких искренних разговорах с дочерью всегда улыбается, и так же улыбаются ее глаза:
— Правда. И у тебя будет свой принц, который полюбит тебя за твою доброту.

Марина знала, что сдаваться нельзя, проговаривая для себя и про себя, не вслух, установки сильной личности: «Вы не понимаете. Это не просто слова — это моя сила, моя вера в себя!»

И уже себе, а не им: «К чему разговаривать с этими непроходимыми стенами?! Это не люди».

В лесу иначе воспринимается весь мир, здесь не сдавливают школьные стены, которые школьникам приходится мыть во время субботника. Стены и перила, — такой фронт работ на 24 апреля, но в лесу нет перил, стен и строгого голоса учительницы, здесь она мягче, и лиричнее звучит ее осенняя речь.

По веткам деревьев молнией стрельнула маленькая белка, и все, даже отъявленные антиморальные уроды, ринулись к ней. Но что могут они сказать, эти животные, о лесном зверьке? Только похохмить.
— Белки — млекопитающие, размножаются, как мы, люди, — передразнил учительницу биологии, Викторию Александровну, Тюхля с вечно ржущими ублюдками Ежовым и Кориным.
— Точно! Как люди! — Ежов и Корин и отвечали на уроках так же, хором.
Марина переживала внутри себя эту отвратительную ситуацию, тихо, но твёрдо спросив хамов: «А вы люди?»

Это «А вы люди?» Марина спросила, не понимая еще, что после этого и без того обостренные отношения вспыхнут, и возможно, спровоцируют скандал вместо лесной прогулки. Марина пыталась говорить с ними, проявлять себя, чтобы не стать «промокашкой» для их внутренней грязи. И где только они набрались хамства в их невеликие еще годы…

Корин и Ежов с Тюхлей округлили глаза от неожиданности, Решетов театрально упал на траву, раскинув руки: такой выпад на них, «кабанов», как они звали себя с начальной школы, оказался, по меньшей мере, неожиданным и непредсказуемым. Нарастающая волна перешептывания неслась уже водопадом. Класс думал, как отомстить. Никто не отошел в сторону, просто стеной пошли на нее, пока учительница фотографировала белку. Эта стена порвалась на Тюхле. Девочки стали отходить и сторониться Марины, чтоб самим не попасть под секиру их взглядов и жестких высказываний.

«Почему я это сказала? Теперь точно станут травить ещё сильнее… Но лучше быть честной. Пусть видят, что я не боюсь их насмешек».

Марина сжала кулачки в карманах и решила разрядить накалившуюся обстановку, вынув семечки и предложив их белке, вытянув руку в ее сторону.
— Не осмелится. Брось приманивать ее. Это наша белка! — Ежов съежился по—настоящему, предвидев, как вдруг все встанут к Марине, и тогда он станет неинтересен со своими корешами.
— Ты, Крик, не отбивай у народа наш авторитет, не втирайся в доверие к белке, а то убьем тебя.

Марина вздрогнула этому напряженному шепоту из—за стиснутых зубов. Учительница поняла, что назревает волна негодования. Подошла к Марине, уже отдельно стоящей под деревом и ожидающей самого худшего в своей маленькой жизни.
— Ты не разговаривай с ними на равных, будь выше, Мариночка. Эта троица уйдет от нас, они устроили пожар вчера в школьном дворе поздно ночью, и на их родителей написана жалоба сторожем.

Как бы ни так! Троица осталась в школе, укрепляя свой авторитет и добиваясь маринкиных слез.

«А деревья слышат, они живее», — думала Марина, идя по тропинке рядом с домом после уроков на следующий день, вспоминая позавчерашний инцидент на субботней выездной прогулке класса. Счастливы были друиды, молясь деревьям, а не людям с повадками нелюдей.

Отчетливо вспомнилось, как белка, прыгая с ветки на ветку, отвлекла—таки внимание от нее, — съежившегося комка нервов, и разрядила обстановку. Листья летели веселыми воздухоплавательными кораблями. Вопреки всему природа создавала вокруг атмосферу умиротворения. Исчезла активистская блажь подростков—школьников, растворился в пряном аромате осеннего воздуха гнёт отчаяния, дав место надежде в сердце девочки. Так, будто в игре «пятнашки», поменялись местами темное и светлое. Марина твердо знала: она никому не даст себя сломать, будет противостоять всем, чтоб снова мир лег светлыми полосами между деревьев и между людей, насыщая любовью и сочувствием опадающей листве, которую немного погодя потопчут ногами деловитые грибники.

Школьная экскурсия в лес удалась, класс активно рисовал на уроке листья, белку и даже их группу экскурсантов, конечно и себя, а поодаль — лицо Марины, вопросительное и грустное.

Дома Марина пыталась все рассказать Настасье Филипповне, но тетя, по—существу, заменившая им с братом умершую маму, была занята разговором с Ромой, нашкодившем в детсаду, а потом было поздно, а завтра снова в школу, к нерешенным задачам и проблемам не ее, их воспитания, и отношения их родителей к агрессивности среды класса. Родительский пофигизм жестко сказывается на их детях.

Марина внутренне иногда возвращалась к моментам несогласия с волной стихии, припоминая классные посиделки в лесу. Учительница тогда взволновалась, и стала похожа на девочку—школьницу, удивленную и восторженную:
— Посмотрите, как прекрасна природа! Давайте все вместе понаблюдаем за белкой!
Марина соблюдала молчание из осторожности снова быть морально оплеванной, но ей хотелось громко крикнуть: «Да какая им белка, Антонина Александровна! Им лишь бы болтаться без дела и без уроков и книг! Даже пьют вино, хвалились, что у кого-то из них отец праздновал с друзьями, а мама плакала, и что всю еду съели из холодильника, а в школе забрал Решетов с сестрой весь хлеб в столовой, — у них дома праздник такой был, — всёсъеденье называется».

Марина, зажатая своими опасениями быть осмеянной или избитой, твердила про себя: «Может быть, не все так плохо? Может быть, я смогу найти здесь друзей? Но как найти понимание с такими неуклюжими характерами, как у Тюхли и Ежова, а Корин всегда будто укоряет, поддевает и дразнит, а у самого глаза—то человеческие, как ни странно, и у Решетовых брата и сестры тоже».

Внезапно тишину нарушает взлетающая птица, активно и резко взмахивая своими крыльями.

«Будто душа мамы со мной рядом была, исповедовала, как живу», — подумала Марина. Мама в ее памяти сохранилась истинной доброй и светом.

Сквозь кроны пробивается солнце мощной короной лучей. Мама такая была: приходила внезапно, громко, и все менялось вокруг, становилось теплее и радостнее, даже чашки на кухне начинали посверкивать золотыми каемками, пущенными по краям и по ручкам, и в солнечных столбах оживали танцующие пылинки. Марина очень любила маму, ее стряпню и запах ее «Красной Москвы», ее тишину и неприкосновенность зла рядом с ней. У мамы был добрый голос, добрые руки, счастливая улыбка и нежно светящиеся той же радостью света и тепла, волосы, уложенные на затылке красивой большой баранкой. Папа кусал за эту баранку маминых волос и говорил, что она очень мягкая, вкусная, ядреная. Неожиданно папа исчез из поля зрения дочери. Даже мамина ядреность не могла остановить его. Просто однажды, придя домой, когда Марине исполнилось одиннадцать лет, девочка застала дома и маму, и бабушку с дедом, а за столом по приглашению папы ровно сидела статная дама с тонкой вуалью на плечах. Все в той женщине выдавало присутствие рядом с ней папы: ухоженность ее рук и красивые плечи с тонким звездным шарфом, юбка выше красивых тонких колен. Марина вспомнила, как папа просил маму сделать повыше подол, чтобы колени были видны, а мама только стеснительно натягивала на свои красивые колени юбку, и подол платьев у нее получался ровно по колено, не выше.
— Я же мать, надо показывать пример дочке во всем, — отзывалась Мария на просьбы мужа носить одежду свободного стиля.

На столе стояли нехитрые угощения: печенье в вазочках, незнакомые, не маминой лепки, сахарнее крендели, варенье и булочки, заварной чайник и большой зеленый чайник с горячей водой. В тарелках лежали картофельные кусочки, сразу видно, бабушка старалась, у нее кусочки картофеля всегда оказывались остренькими на углах, и поджаривались ровно, с золотой корочкой. Знатные котлеты бабушкиной лепки Марина тоже узнала без труда.
— Садись Мариночка, с нами, у нас гостья, познакомься, — дедушкин голос подрагивал, а бабушка расстроенная, вытирала глаза чистой тряпкой, будто смахивая пыльцу. Глаза бабушки были красивыми, как цветы, дед ей часто пел песни про анютины глазки. Мама сама не своя, как статуя с ровной спиной, кружевной кофточкой, хранимой до праздников, сидела перед нетронутой тарелкой, и была заметна ее неприязнь и волнение, будто она хотела сказать Марине: «Уйди, не надо с нами тебе тут быть». Махнула рукой, но не произнесла ни звука. На коленях лежал мокрый платок, упал, Марина достала его с пола и поняла, что мама плакала в этот платок, дочь не проведешь, слезы мамы не сравнить с водой.

Папа начал речь:
— Вот, рядом со мной, сидят самые дорогие мне люди, и меня можно назвать счастливым человеком. Это моя мама, назвал бабушку по имени—отчеству, так же деда, Марину поднял с места и представил, хотя ее знали все присутствующие, кроме той незнакомой красивой женщины. Она вдруг внезапно спохватилась, раскрыла свою изысканную сумку и достала духи в коробке, поставила их перед мамой и улыбнулась всем:
— Это лучшие духи, мы с Володичкой стояли за ними в очереди в ЦУМе, специально для вас.

Мама отшатнулась, ее смятение видно было без особых оптических приборов. Духи не открыла бы сама, — папа настоял. Марина смотрела, как мама трясущимися руками, нервничая, распечатывает красивую коробку с духами, затем мама подушила за одним ухом и брызнула на шею из крохотного пузырька.
— Познакомьтесь с моей любимой женщиной, которой я многим обязан, это Алина Вячеславовна, моя коллега по работе в Волгограде. Меня перевели на службу с повышением должности, и уедем через неделю.
— А где вы станете жить неделю, здесь же ребенок, Мариночка, и Мария, мы не отпустим их от нас. Анна Александровна сейчас придет, уже выехала, но мы и ее оставим у себя, чтобы она не мучилась одна от такой новости, — «отец семейства уезжает», — сказал дед и поставил на стол чашку, будто утвердил свои слова особой печатью.
— Да что вы, родные, все будет хорошо, — молвила своим сладким голосом незнакомка по имени Алина Вячеславовна.

Всех будто накрыла пелена молчания, которую нарушил звонок маминой мамы.

Жалко было Марине отпускать папу с той женщиной, и маму жалко, от ее слез и ее выдержанности и статуйной неподвижности за столом. Убежали годы после того события, но Мариной тогда овладело чувство неприятия ситуации, которую невозможно исправить ни слезами, ни поступками. Осадок остался в душе, как топкая тина, куда падали многие дела повседневности от воспоминаний.

И теперь Марина сидела перед альбомом с фотографиями, и вырезала из фото лицо разлучницы, Алины Вячеславовны, отрезала ее от папы навсегда. Тогда и сложилась у Марины в характере эта черта, — непреклонность, и появилась непоколебимость, с которой она говорила с одноклассниками, будто отрезала то, чужое, лицо.

Будущее Марины казалось ей смутным и непонятным.

Мама тогда оказалась беременна, но даже эта новость не остановила отца. Он уехал, а через восемь месяцев мама из роддома приехала с крохотным Ромашкой, и вскоре умерла, а брата забрали в дом малютки, так как сестра мамы, Настасья Филипповна, не справилась бы и с младенцем, и с Мариной.

И вот, уйдя на пенсию, Настасья Филипповна забирает Рому из детдома, ему исполнилось тогда четыре года, и Марина с маминой сестрой становятся его самыми родными и близкими людьми.

Елена Сомова