Явление раны в нём ощущалось даже на почтительном расстоянии, и мне выпало эту рану врачевать. Обрубок системы с многочисленными проводами—сосудами и венами, — канат, перерубленный самолюбием, — это он так любил в стороне от меня, но со мной в сердце. Любил нас обеих, но меня на расстоянии, а ее пытался любить, как меня до нее. Получился энергетический коллапс, видимо этого он добивался от себя: при весьма скромных данных изображал массивную психологическую глыбу, а вышла лягушка или лягун без штанов и ливреи, — просто лягушечья кожа подождала его за пределами времени и обстоятельств. Невесело оказалось это созерцать: вокруг торчали заросли обрывков системы, вспыхивали болотные огонечки бенгальскими огнями, взбулькивал желудочный сок изнури, но принимать пищу отказывался,  хотя немного съел прямо из моих рук. Это у него осталось со времен нашего единственного времени на планете. Он  предал  и явился не покаяться, а залечить его глобальные раны. Забыл, как плюнул в мои раны, сам же нанеся их, будто его «лечебная слюна» производила мгновенное выздоровление от его предательства. Это он не нарочно, просто гены: папа его демонстрировал свою неверность матери, и он решил вести себя так же: скакать на коне под его, конским, пузом, чтоб не догнали джигиты. А конь, значит, я, — так выходит.  Ну, проскакал немного, пока мое копыто его не спихнуло. Я не люблю присосок. Он так пялится, будто ищет место, где вновь присосаться ко мне, а я в целом не готовальня для склада ненужных ручек. И ножек. Лапы вздрючил на мой стол: хочет еще один коллапс получить с обрывом сосудов.

— Ты где? — спрашиваю.

— У тебя, — отвечает, как ни в чем не бывало. Помогло присутствие рядом со мной, — научился питаться моей энергией, не присасываясь так откровенно, как он делал раньше, — сноровка уже помогает ему что ли… Опыт («сын ошибок трудных»). Так ошибок можно было избежать, не рубил бы канат свой возле меня. Но рубил, с таким наслаждением питаясь моей кровью,  аж чмокал свою харю при мне, рассевшуюся на нашем диване. Улетели оба, как на ковре самолете, на ближайшую помойку за домом. Крутые виражи надо отмечать. Надо было им фейерверк приделать к кровати, чтоб летелось им со свистом и огнем.  Но еще будет возможность, я думаю. Садист же вернется на место преступления погрызть мои нервы и поковырять в сердце гаечным своим ключом. Свою лягушачью кровь проиграл в поддавки с экспериментальной элитой,  теперь осталась только его кожа в застарелых прыщиках, визуально не заметных, но  в памяти они сияют звездами Большой Медведицы, расселяясь с удобствами, задирая ноги на диван, на котором позже он с профурсеткой улетел на помойку со свистом. Веселое было времечко! Иду по бульвару, бард поет мне справа,  как Иисус Христос, с такой же бородкой и патлами гремучими по обе сторон от ушей:

«Вы и вдруг на площади!

Вот ведь, какое наказание!

Вас студенты тощие

Обводят сытыми глазами!»

Хороший бард был, лучший из всех имеющихся и ныне в нашем захолустье. Такие один раз в три столетия рождаются от музыкальных родителей. Ну, я с этим бардом  ему объяснила таблицу умножения.

Усвоил, и решил создать мичуринский  сад. Получилось, но вопрос: кому же сие богатство? Яблоки же от яблони падают в осязаемой видимости, а он их игнорирует, поиграться и попитаться наезжает. Тут метла дворовая профессионально выметать начала заблудших овец, причем, без дивана с фейерверком.  Оставила яблочки, — целое лукошко! Они, ядовитые, и устроили мне кузькину мать. Во пушкинском гробу, сочиненном для Царевны—Лебедь, мое время прошло быстро. Кровь пустили родственники: «Зачем упускать свое время?!»  и «Выбрось ты свой законный гроб прямо с царевной!!!»

Книгу я поставила на полку, с рук—ног срезала клеенки с  надписью имени, порядковым номером и датой смерти. Назначила себе День рождения.  Теперь долго не умру, попищу только, как положено:

В сердце прижилась хозяйкой боль, исследуя и поедая хорошую атмосферу,  протыкая спицей, где могло быть лучше до ее нашествия, как неверующий Фома колол руки Христа, уточняя, жива ли жизнь в Его теле.

Боль меняет жизнь, диктует права и ставит непроходимые  барьеры, этим пользуются враги, свирепо радуясь, что когда—нибудь они достигнут своей цели, убьют живое в теле неповинного человека. Этот человек — я.

Жизнь без удобств — такую пытку придумало скотство против людей сейчас, когда идет война, и они нагнетают новую войну, когда народ обвалится на них, подобно размокшему потолку, и отразит их нападение на нехитрое их благополучие: жить с теплой водой, плитой и отоплением. Слезы, глубоко вонзившиеся внутрь, открывают второе и третье зрение изнутри, наяву произнося вербальную ноту, дипломатическую ноту без подписи, приравниваемую к письменному заявлению. Бумагокруты изловчились до подделки себя автоматами, роботами, развлекая публику сгорбленным видом обиженных, униженных ими людей. Отмокнут болячки, но рубцы не пройдут.

А эти липоверты так и будут щериться из своих застольных окопов, — они несмываемы, подобно очень качественной грязи.

Елена Сомова