Триест – аристократически-старый, с выверенными формами архитектурных перлов; спокойный и тихий, никакие бури не нужны…

«Порт Триеста», исполненный Александром Трифоновым – весь просвечен умиротворением спокойствия, своеобразной медитативностью, белый цвет играет чистотою подлинности.

Пейзаж – как панорама мира: каждый, концентрируя его часть, таит в себе душу, которую надо расшифровать, как феноменально делал Эль Греко, живописуя близкий судьбе и сердцу Толедо, как дивно чувствовал М. Утрилло – игру парижских улиц, проулков, кабачков, огней.

Трифонов, погружая в атмосферу Голландии ли, русских городов, районов Москвы, лучами живописи именно — представляется — выхватывает, тонко организуя гармонию деталей, сущность пейзажа.

Потаённую, сокровенную суть.

Возможно, музыка передала бы это точнее слов?

Музыка замедленная, плавная, торжественная, уходящая в высоту: орган видится, соплетаются волокна звуков, струятся разные голоса.

Вода – частый персонаж пейзажной живописи Трифонова: «Сумерки» раскроются – загадочно, чуть с извивами течёт река, сочетаясь с небом, и задумчивость пейзажа подчёркнута контрастом – голого, паучьи ветви тянущего в пространство неба древа – и дерева, ещё зеленеющего.

Задумчивости много в пейзажах живописца.

Пластами моделируются дома и церкви: нечто от мотивов Сезанна можно расслышать; экспрессионизм, читающийся в контурах и силуэтах, всё же приглушён – заострённость помешала бы мысли.

Не говоря – медитации.

«Зимний Тильбург» — серо-бел, с вкраплением желтизны стен и красных их вариантов; снег сильно лучится в зрительское сознанье.

Белая, ясная чистота, снег надолго, спешка вообще не нужна – затмевает подлинность жизни пустотою сует.

Пейзажи Трифонова противостоят суете, вечному человеческому кружению; они – словно и противоречат житейскому попечению, в которое все вовлечены, но — призывают слушать небо и воду, и здания и деревья – как братьев природы: все формы взяты же из неё.

Тишина разливается – красива музыка оной: мы входим в «Тихую гавань» — чёткость форм и острия мачт, некоторые – косо-крестообразны.

И в тишине придётся нести крест свой – других вариантов человеку не предоставлено.

Пейзажи Трифонова обладают терапевтическим эффектом.

Иные – переливаются праздником, как «Раннее лето» — сочность красного рождает ассоциации с мясом – шашлыком хорошо украсить празднование!

Гармонично взаимодействуют – красный, зелёный, белый, и пространственные поля-пласты, открывающиеся за домами, словно сочетаются с сероватой небесной бездной.

…интересно работает пейзаж в литературной картине художника «Последний день Квентина Компсона», последний день самоубийцы.

Квентин – персонаж второй части романа У. Фолкнера «Шум и ярость», брат всем обречённым, не способный пережить взросление сестры, с которой, не разлучаясь, провёл детство, да и вообще не слишком вписывающийся в предложенную трёхмерность – бродит по городу.

В свой последний день.

Красный цвет здесь у художника работает – как воспаление: души.

Окна с решётками… нечто тюремное: заточённый в самом себе стремится расстаться с плотью, освободив дух.

Часы на стене указывают время.

Возможно – последнее для Квентина, чей чёрный силуэт вырастает высоко: выше домов, словно показывая вектор – который человек с большой, но и больной душой не сумел реализовать.

Вектор вверх он прервал сам.

И всё равно – трагедия, запечатлённая на картине, странно блокируется спокойным дыханием самого пейзажа.

Вот контрастом — ЧУдно, а именно: золотисто – сияет «Московский дворик»: своеобразная цитата из В. Поленова, разумеется исполненная живописно современным, индивидуальным художественным языком Трифонова.

Золотистые луковки церкви будто освещают дворик: духовными фонарями.

Он мил и уютен, трава зеленеет массивом, и геометрия дорожек цветовым вариантом соответствует церковным шеломам.

Особняком стоят голландские пейзажи: вот появляются люди, и не только, обычно Трифонов предпочитает пустынность; но здесь – и игры детей, и взрослые, несущие что-то, и собака…

Ступенчато слоится фронтон; церковь на заднем плане, одно из окон пряничного домика открыто.

«Нидерланды в снегу».

«Зима в Амстердаме» представит не наш век: покрой одежды персонажей свидетельствует о прошлом.

Бирюзовый шпиль не больно колет небо.

Всё немножко игрушечно, будто оказались в недрах музыкальной шкатулки: и звучит тихая музыка, словно утверждая – ничего страшного не случится, и смерть – не финал, пройдём сквозь неё ради новой жизни.

География обширна: теперь мы в одном из районов Москвы – «У нас, в Братеево» — мост натянут крепко, струной, стальная синь воды, и ярко-белый фонарь также одинок, как две чёрные фигурки, вглядывающиеся в перспективу дорожек, полосующих высокий холм.

Одиноко?

Да – одиночество онтологично, но звучащий космос пейзажной живописи Трифонова, соприкасаясь с ним, его же отчасти помогает преодолеть.

Снова литература совмещается с живописью: на холсте «Бунин» и пейзаж, и одиночество имеют не меньшее значение, нежели фигура классика, вглядывается в водную гладь, в пласты воды с далёким белым пароходом.

О! Бунин знал все нюансы и оттенки одиночества; Трифонов, тонко чувствуя прозу, передаёт особой колорит бунинской, но и флюиды одиночества (центр неизвестен), пронизывающие пейзаж, не способны победить медитативности – когда сердцем человек соединяется с тайной бытия.

Есть и вовсе – триумф воды, картина представляет собой «Наводнение».

Вода подобралась к самой двери дома, каждый этаж которого окрашен в свой цвет; лодка с парой, стремящейся избежать опасности, деревья, словно растущие из воды…

Наводнение – трагедия: но снова – сквозь образный строй – художник показывает, насколько любая преодолима.

Александр Трифонов художник разнообразный, разножанровый, плюс театральный работы; но его пейзажная живопись с умудрённой задумчивостью и терапевтическими свойствами – отдельный материк на обширной творческой карте живописца.

Александр Балтин