Новая книга писателя и путешественника Максима Привезенцева «Маяки Сахалина» — это не путеводитель, а сложный автофикциональный текст, где личная травма переплетается с историей каторги, а современный мотопробег монтируется с дневниками этнографа Бронислава Пилсудского.

Мы поговорили о том, как рождается локальный миф, почему Сахалин обнуляет историю и зачем в романе о маяках нужна невыносимая правда о детском насилии.

Блок 1. Замысел, структура и жанр

— Максим, в тексте переплетаются ваш личный дневник экспедиции 2024 года, историческая хроника каторги Бронислава Пилсудского и сахалинские мифы. Как вы определяете жанр этой книги?

Определение жанра — это для специалистов. Был изначальный замысел: проехать остров, рассказать о маяках и Пилсудском. Он трансформировался во время экспедиции — дорога всегда пишет свою историю, а за год работы родилось то, что родилось. Так написалось.

— Роман построен на резком монтаже — между вашим утром на дюнах и утром каторжника в шахте 1888 года. Как вы искали этот ритм? Почему для рассказа о Сахалине потребовалась именно такая «двойная экспозиция»?

Двойную экспозицию я использую практически во всех своих книгах, а там, где есть путешествие, — всегда. Это размышление над одушевлённостью пространства в оптике времени. Я бы говорил не о ритме, а о намеренном выдёргивании читателя из повествования мотоциклиста в историю судьбы этнографа.

— В начале книги вы — отстраненный наблюдатель, едущий за контентом. К финалу вы становитесь частью ландшафта. В какой момент экспедиции вы поняли, что пишете уже не путевые заметки, а роман?

Первое размышление пришло у Жонкиера, дальше — в дюнах у маяка Лиманона. У Лопатинского маяка была третья волна, и у маяка Кузнецова пазлы окончательно сложились.

— Почему «Маяки Сахалина», а не просто «Сахалин»? Это метафора путеводного света, памяти или, наоборот, заброшенности?

«Сахалин» — название с большим пространством коннотаций, почти «Остров Сахалин» по Чехову. В начале романа я пишу, что триггером проекта стал маяк Анива и желание рассказать о маяках не путеводителем, а художественным высказыванием. Название родилось одновременно с замыслом. Вернее, я никогда не менял названия с момента их появления, пока не приступил к новому роману, который сменил имя с «МОРЕ²» на «ДОЛГОТА» прямо во время экспедиции.

— Где в тексте заканчивается реальный автор и начинается литературный герой? Есть ли эпизоды, которые вы сконструировали?

Везде я. Сами события не придуманы, участники экспедиции могут это подтвердить. Воспоминания тоже реальны. Один реальный эпизод — с осой и анафилактическим шоком Поснова — был перенесён с 10 сентября на 13-е ради драматургии. А вот рассказ случайных встречных на водопаде о легенде Синего медведя — мой вымысел. Но сами люди, селфи и разговор о СМС в чате Бошняково были реальными.

Блок 2. Сахалин как текст и миф

— В «Маяках» Сахалин показан через грязь, ржавчину, холод и разруху. Почему для вас красота острова неотделима от его суровости?

Здесь нет отделимости. Это то, что я увидел, то состояние, в котором находятся маяки. Это как люди и их судьбы. А природа бесподобна. Её суровость скорее климатическая. Плюс нежелание империи сделать из Сахалина аксёновский «Остров Крым», хотя возможности были всегда. Власти его не любили и ссылали сюда управленцев — не на каторгу, конечно, но почти. И люди временные, и люди коренные здесь всегда шли параллельно. Плюс карма опустошения: коренные народы уничтожены Российской империей и Японией, каторжане и поселенцы — Японией, японские колонисты (350 000 человек) — депортированы в ноль. В советское время сюда ехали отработать ради стажа и уехать в тепло, на юг. Это не суровость, а сочетание факторов стертости исторического слоя.

— Почему именно Бронислав Пилсудский стал вашим вторым главным героем?

— История Пилсудского лежала у меня в архиве с 2015 года, когда я работал над книгой «Ралли Родина. Остров каторги». Но масштаб его судьбы был слишком велик для эпизодической роли. Материал ждал своего времени. Дело не в созвучии моему состоянию: Пилсудский — один из маяков Сахалина, заброшенный и забытый, но очень важный для понимания острова.

— Максим, вы пишете о маяках, которые светят в пустоту, и о людях, которых забыли. Сахалин в романе — это место, которое стирает людей, или место, которое их сохраняет, как консервирует артефакты в вечной мерзлоте?

— На острове всё обнуляется, нет пластов истории. Даже при том, что остались маяки трёх эпох и японские развалины, именно слоёв истории нет. Всё стирается до нуля, волна за волной.

— Миф о Синем Медведе проходит через весь текст. Для героев XIX века это дух, для вас — метафора. Как рождаются такие локальные мифы сегодня, в эпоху интернета, и зачем современному человеку нужен свой «Синий Медведь»?

На миф я наткнулся в библиотеке, изучая дневники Пилсудского. Человеку нужен не конкретный миф о Синем медведе, а глубина истории и её сохранение. Не стирать ластиком каждые 20–30 лет, а накапливать, передавать детям, внукам. Мир разучается это делать. Когда-то мог.

— Как вы работали с историческим материалом о войне и каторге? Что было сложнее — найти факты или человеческую эмоцию?

Конечно, найти интонацию. О фактах знает и школьник, а настроить оптику в такой деликатной теме — это непросто.

Блок 3. Личное, автобиографическое и травма

— В тексте упоминается ваш дед, Владимир Андреевич Привезенцев, и его пленки. Как его оптика фронтовика-документалиста повлияла на ваш взгляд?

Она всегда была рядом, когда я смотрел на маяки, ландшафты, дороги, и играла со мной в «было — стало». И это «стало» почти везде было хуже, чем «было». Про людей — другое. Тех, кто на плёнках деда, уже нет на свете, и они скорее добавляли тишину. Не пустоту — тишину.

— В главе на Крильоне вы неожиданно переходите к очень личному воспоминанию о походе на скалу Лягушка в 1980 году, где загадали Москву и встречу с будущим депутатом Госдумы. Почему этот, казалось бы, случайный эпизод оказался важен для финала книги?

Тут уточню: в походе на Лягушку мы были вместе с Карловым, моим ровесником. Я загадал Москву. Важно, что я не знаю, что загадал он, но, наверное, тоже. И вот на Крильоне, вспомнив эту историю, я действительно прогуглил, что с ним могло стать, и удивился его московскому статусу. Так что это не «загадать встретиться с депутатом» — странное желание для сахалинского пацана. А вот телепортироваться в Москву — это да. Почему оказался важным? Мне кажется, в книге много важного, просто вас триггернул этот момент.

— В Холмске вы вспоминаете эпизод из детства, когда драка закончилась трагически. Зачем эта тяжелая деталь нужна в книге о маяках?

— Это книга в том числе о проблеме забвения, стирания истории. «Удобная история» — это легенда, в которой есть миф, а не живой человек. Второе: в тот день мне вспомнилась эта история, и она жёсткая, как пристань города Холмска.

— Герой Пилсудского разрывается между Чухсанмой на Сахалине и Марией в Европе. Вы сами уехали с Сахалина. Есть ли в этом тексте попытка осмыслить собственное «бегство» с острова или, наоборот, невозможность туда вернуться?

Конечно, есть. Тем более уехал я не по собственной воле: так сложились семейные обстоятельства, и мама увезла меня. «Бегство» и «что со мной было бы, останься я на острове» — это часть размышлений о родине. И эти размышления не приходят по расписанию, но всегда где-то рядом.

Блок 4. Экспедиция и люди

— В книге блестяще выписаны характеры (Аркан, Костя, Цой, Поснов). Это реальные люди? Как они отнеслись к тому, что стали персонажами?

Это реальные люди и мои друзья. Все крутые мужики. И я описывал их с деликатностью и уважением. Они прочли о себе только после публикации. Мы не обсуждали, понравились ли они себе. Думаю, если бы было что-то не так, предъявили бы. В январе я был на Сахалине, ребята были на презентации книги и фильма. Аркан сказал просто: «Круто прославил».

— В тексте звучит сахалинское слово «отхряс». Это реальный сленг? Как поломка техники меняет психологию группы?

Это реальный термин, и он употребим в разговоре о технике. И он настолько объёмен, что я, услышав его впервые, записал отдельно: «Требует отдельной главы». Это как ушедшие айнские слова. Подумал: не запишу — а вдруг до внуков не доживёт слово, отхряснет.

— Книга очень телесна: вы описываете вкус каши, запах солярки, холод в пальцах, рой земляных ос. Насколько физически изматывающей была эта экспедиция? Что было самым тяжелым моментом, который не вошел в книгу?

Было сложно, но не безнадёжно. Героев из себя мы не строим, и любой райдер с подготовкой в эндуро способен проехать этим маршрутом, если погода позволит. Самым тяжёлым был перелом, и он вошёл в книгу. А момент, который не вошёл: мы четыре часа пробивались по заросшей японской дороге к заброшенному поселению и не смогли — повернули обратно. Там, кстати, осы и покусали Поснова.

— Вы встречаете смотрителей (Никиту, Сергея Владимировича, Андрея с Крильона). Какое главное открытие вы сделали о людях, которые добровольно выбирают жизнь на краю земли?

Равновесие — это простое слово, но я вкладываю в него умение твёрдо стоять на земле, отношение к жизни без радикальных суждений, размеренность и даже некий дзен. Моя идея метафизики удержания зародилась как раз из дневниковых рассуждений после встреч с маячниками.

— Книга заканчивается на Крильоне, на краю света. Что произошло с вами и с командой после того, как камеры были выключены, а моторы заглушены? Изменила ли эта дорога вашу жизнь на материке?

Книга начинается и заканчивается маяком Анива, а не Крильоном. Я потратил год на создание кино и романа, а ещё — на концепцию сохранения маяков «Маяки Сахалина как туристический каркас региона», которую в январе представил губернатору. Услышан, к сожалению, не был. Сахалинская команда живёт сахалинской жизнью и распорядком, московская — московскими. Дорога всегда что-то меняет, это как путешественник могу вас заверить. Но в данном случае, после 11 книг, роман «Маяки Сахалина» — финалист премии «Ясная Поляна». И это фантастическое изменение как результат долгого большого пути. Сахалин мне подмигнул.

Блок 5. Творческая кухня

— В романе очень плотная проза, почти нет «воздуха». Как вы редактировали текст? Что пришлось выкинуть?

За редактуру спасибо Нине Горской, моему литературному редактору. Она была деликатна, но настойчива. Было три больших итерации и три месяца работы. В основном убирали либо слишком подробные описания природы, либо чрезмерные размышления.

— В тексте есть деталь о том, что стёкла Холмского маяка закрасили в 1963 году, чтобы не мешали спать в хрущёвках. Как вы проверяете такие микро-исторические детали?

Я это сам видел, и у меня в архиве есть фотографии. Фактчекинг очень важен. Это большая часть работы над книгой.

— Почему для истории о Сахалине не подошла форма классического романа с одной сюжетной линией?

Это мой писательский стиль в книгах, где есть моё путешествие. Мне интересно параллельно исследовать пространство здесь и сейчас и то, что здесь происходило когда-то. Важно, какова цена: ради чего я готов потратить год своей жизни, чтобы придумать, подготовить, проехать, написать и снять — создать авторское высказывание. И здесь классика скучна, наверное, как и в других вещах, требующих подлинности.

— Максим, мы начали разговор с грязи, ржавчины и стертой истории. Если бы вам нужно было сформулировать главную мысль «Маяков Сахалина» одним предложением — что бы это было?

Одним сложно, в три уложусь. Эта книга о том, сколько чужих жизней продолжается в нашей, даже когда мы уверены, что сами выбрали себе имя и дорогу. Назвать землю своей ещё мало: надо услышать тех, для кого она была домом задолго до нас и чьи имена так легко затоптать, просто следуя своему маршруту. Никто из нас не живёт только свою жизнь.

— В финале книги герой стоит на краю земли. Где сейчас находитесь вы — географически и душевно?

В литературной географии — с волнением ожидаю вердикта жюри премии «Ясная Поляна». В декабре жду выхода моего нового романа «ДОЛГОТА» в издательстве «Стеклограф». Придумал его во время ралли 2025 года от Белого до Чёрного моря — 3000 километров за 40 часов без остановки, а затем ещё год работал над текстом. И приступил к работе над романом «Restitutio» после мотоэкспедиции по Пиренейским горам.

В душевной — стараюсь сохранять то жизненное равновесие, которое нащупал к 55 годам.

— После 11 книг, после «Ясной Поляны» и экспедиции, которая едва не стоила вам здоровья — зачем вы вообще продолжаете это делать? Зачем писателю сегодня нужна такая физическая боль?

Здесь нет боли. Аварии — часть жизни: даже если всё время сидеть на диване, можно неаккуратно встать и сломать ногу. Я начал учиться литературе как профессии в 2010 году и учусь до сих пор. Путешествовать на мотоцикле начал ещё раньше. Это два удовольствия, которые позволяют мне наслаждаться жизнью.

Путешествие — это открытия каждую секунду, работа над текстом — магия, с которой ты соприкасаешься. И за всем этим стоит работа — не тяжёлая, но кропотливая и постоянная. Чтобы проехать маршрут, его нужно ехать; чтобы написать текст, его нужно писать.

Писатели разные, и нет универсальных рецептов, что и зачем нужно. Мне интересно, я получаю удовольствие от дороги-экспедиции и от дороги-текста. Большего, наверное, и не нужно — незачем придумывать высокопарные ответы на вопрос «Зачем?».

Максим, парадокс «Маяков Сахалина» в том, что книга делает ровно обратное тому, о чем вы говорите: остров стирает всё до нуля, а ваш текст возвращает стертые имена, голоса и пласты времени. Вы начали путь отстраненным наблюдателем, а закончили его человеком, в чью оптику вошли жизни каторжан, Пилсудского и смотрителей.

Ваше главное противоядие от забвения — не памятники, а тихое физическое удержание памяти: вкус каши на ветру, запах солярки, местное слово «отхряс». Вы доказываете, что назвать землю своей мало — нужно услышать тех, кто жил на ней до нас, и принять невыносимую правду.

И ваш ответ на вопрос «зачем?» — «это два удовольствия, которые позволяют мне наслаждаться жизнью» — кажется самым честным писательским завещанием. Писать и ехать, чтобы в борьбе с забвением просто оставаться живым.

Спасибо за этот плотный и необходимый текст. Будем ждать вердикта «Ясной Поляны» и выхода романа «ДОЛГОТА».

Анатолий Валевский