Четверг, 17.08.2017
Журнал Клаузура

К 20-летию смерти Иосифа БРОДСКОГО

Его судьба завораживала – как необыкновенно крутой подъём, как головокружительное восхожденье к слепяще-снежным вершинам.

Его судьба вызывала смесь восторга и недоумения: как такое возможно?! Были и другие нобелиаты в русской литературе, но чтобы русский поэт стал поэтом-лауреатом США! Кавалером ордена Почётного легиона!

Его жизнь казалась неистовым рывком в высоту – внешнего, ошеломительного признания, отодвигающего собственно поэзию на второй план: ибо как в наше время поэт станет знаменитым? Только через скандал, а в условиях противостояния двух сверх-систем: СССР и США, скандал этот, обрекавший на роль аутсайдера в отечестве, забрасывал на космические выси за его пределами.

Но завораживали и стихи: нечто, почувствованное в воздухе, в изгибах и структурах времени, было выражено так необычно, с таким эмоциональным и интеллектуальным напряжением, что хотелось подражать. И подражали – хоровое исполнение сольной партии И. Бродского длилось долго, невероятно долго; эхом откликалось ещё и после смерти.

Тактовик использовали и до него, но никто не разрабатывал это месторождение с таким упорством, мукой и энтузиазмом, как он – вычерпавший всё золото этого размера. Благодатный для поэта-метафизика, склонного к иронии, и с пристрастием к насыщению строк массою бытовой плазмы, оный размер и поднял Бродского на ступень оригинальности, на плато, где он оказался один: никого вокруг. Любой любитель поэзии до 1996 включительно на вопрос, кто первый русский поэт, не задумываясь, ответил бы: Бродский. Шедевры были и у раннего Бродского: медвяно-виолончельный «Рождественский романс», из золота отлитые «Письма римскому другу», траурно-ретроспективное «Одному тирану» (быть может, лучшее стихотворение о власти в русской поэзии), ажурная «Бабочка», но именно в тактовике, в его ритмах, сбоях и перескоках Бродский, казалось, раскрывался полностью, излагая свою систему взглядов на мир и человека в нём.

Кстати, «Одному тирану» как бы причудливо деформировалось в стихотворение «Резиденция», стихотворение, чрезвычайно отдающее латиноамериканским романом – из серии о диктаторах, напоминающее вырванный с мускульным напряжением текста фрагмент из, к примеру «Осени патриарха», хотя Гарсиа Маркеса Бродский не любил.

Чрезмерная фактурная плотность некоторых стихов («Представления», скажем, или «Нового Жюля Верна») рождает ассоциации с ещё одним прозаиком, про которого он никогда не высказывался, но который вряд ли был ему по нраву – а именно с Леонидом Леоновым. Текстовой объём перенасыщен жизненной атрибутикой – иногда до абсурда, до выпадающих смысловых звеньев; низовая речь мешается с архаикой, толстые предметы быта распирают иную строфу, иной раз вещи громоздятся так, как громоздили в советских коммуналках и малогабаритных квартирах стеллажи для книг.

Всё из жизни – никаких фантазий. Хотя поэтический космос Бродского причудливо уплотнён: здесь тень Йейтса собеседует с тенью Державина, а призрак Макниса благосклонно отзывается о громоздких сочинениях Кантемира, и недаром одно из стихотворений Бродского наименовано «Посвящается Пиранези», ибо изощрённость интеллектуального мира напоминает прихотливые творения гениального итальянского мастера архитектурной живописи.

Бродский, любивший тему абсурда, почитавший Беккета одним из крупнейших писателей века не допускал абсурд в собственные стихи: только колыхание жизни, только реализм.

Реализм, метафизика и ирония – три стальных основы.

Как ещё относится к современному миру? Только с иронией: отсюда снижение пафоса в теме, скажем, Марии Стюарт, сонеты к которой всё обвиты смеховой повиликой.

Жизнь поднимала Бродского на новые и новые ступени – он восходил, стихи его всё более полнились закрученными, многофигурными метафорами, всё глубже погружались в миры дальние, где Каппадокия логичнее и Штатов и новой уже России, где бум на труды Бродского был велик…

За двадцать лет столько всего изменилось!.. И антисоветизм Бродского кажется вовсе не следствием определённого круга идей, но банальной и естественной обидой.

Многое изменилось —  и в жизни, и в восприятии поэзии Бродского: слишком многое в ней «выпадает», очень уж обильны анжабеманы, слишком прихотлива и причудлива, если не сказать – капризна мысль, но и сумма лучшего из сделанного им велика: золотое ядро его поэзии входит в могучее ядро русской классики, и тут двадцать, или сто лет – не имеет значения.

Александр Балтин


НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в РОСКОМНАДЗОР
Рег. № Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Рег. № ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика