— Вот не нужно, пожалуйста, так цинично говорить о женщинах! – почти шептал Крейслер и плакал навзрыд.

Коля смотрел на Крейслера, широко раскрыв глаза, подмигивая своим нелепым отражением в зеркалах:

— Все закончится тем, что ты разочаруешься в Марианне, и признаешься себе, что Лаура и есть такая женщина, как все это время кажется Марианне. Тонкая, милая, дипломатичная, и ума в ней столько, что я никогда не видел, и вообще ты придумал всю эту свою историю с Марианной.

— Я ничего не придумал, и не смей ее касаться! – снова прошептал себе под нос Крейслер, словно его зубы скрежетали о железо.

— Ты придумал. Они все эти знакомые твои — разные, прекрасные, но ужасные одновременно! Людей не бывает идеальных! – говорил Коля и цинично хохотал, словно на него выливали ковш холодной воды.

— Я не придумал. Это все не так важно, конечно. Со стороны. Просто Марианна – это весь мир, и это — все небо, это – все звезды.

— Да, да… Поговори еще. Людей таких не бывает.

— Звезды… И – бывает…

— Женщины не бывают как звезды, — понимаешь? – Женщины – это всегда что-то о теле, желаниях, деньгах. Она обустраивает пространство вокруг себя, понимаешь? И потом уходит. Или остается, если ей нравится, или выгодно.

— Это все из-за Лауры!

— Почему?

— Потому что Лаура хочет, чтобы я признал, что она распрекрасная, привлекательная, добрая, красивая. А мне она – не нравится. Не нравится и все. Уже совсем не нравится. Она – ноль без палочки, и без Марианны ее вообще нет.

— Как так?

— Нет и все. Она не способна сама что-либо порождать. Все, что есть – это Марианна. Мудрая, добрая, щедрая, да еще очарованная всеми людьми на свете, включая эту злополучную дуру-Лауру.

— Ну что ты так, а?! – Коля слегка покрякивал.

— А ничего я так, — вторил Крейслер. — Я о том, что все — не так! Я просто не могу вспомнить, эти ее самолюбования, эти ее женские штучки.

— Твоя Марианна, это что, ангел поднебесный? У нее нет штучек, как ты говоришь?

— Ангел! Она любит искусство, картины, она танцует совершенно божественно! Если бы ты только знал, какая она особая, понимающая, как она умеет восхищаться другими людьми, как она интересуется всем и вся, как она долго привыкает к людям, а потом также долго и вдумчиво помогает им. Какая она цельная.

— Знаешь, она – остроумная и долгая! – громко повторил Крейслер.

— Дорога долгая, что ли? – Коля вскинул голову.

— Долгая. И все делает аккуратно, последовательно.

— А Лаура?

— А Лаура у нас всегда сконцентрирована на себе, но при этом столько делает всего полезного, ты представить себе не можешь! – вдруг оживился Крейслер. — В общем, молодец Лаура, каких нет, только не интересна она мне совершенно!

— И-и-и-? – медленно продолжал Коля.

— И мне совершенно все равно, что именно она делает, если нет Марианны рядом. Я бы, знаешь… -Крейслер насупился, весь напрягся, словно сгруппировался, опустил голову, а солнечное сплетение сжалось и напряглось, со всей силой мышечной структуры.

– Я вижу, ты бы эту Лауру упаковал и выбросил … – не унимался Вовчик.

— Как это выбросил?

— Так…. Это написано у тебя на лице.

— Почему?

— Потому что ты так устроен… Либо белое, либо черное.

Крейслер снова опустил голову вниз, глядя в пол, куда-то в песок, куда-то на дно океана, где никогда никого не было, кроме Марианны.

Что мог рассказывать Крейслер Коле? Он не мог сказать ему ничего того, что хоть как-нибудь бы помогло в этой ситуации. Марианна была как ребенок, радовалась теплу, была теплая, мягкая, лучезарная, светлая, всепрощающая и легкая на подъем. Лаура была тяжеловесной бомбой, несущей свое тело, словно в нем была вся соль мира. Думая о своем теле, как о ценности, она, видимо, как думал Крейслер, долгое время, чего-то стеснялась, или добивалась, или упражнялась, а потом вдруг решила доказать миру, что в нем, в этом теле – главная суть ее великого образа.

— В теле? – словно прочел Коля мысли Крейслера.

— Да! Она просто уверена, что от отношений с мужчиной все на свете зависит.

— Так это же хорошо? Лаура – умная женщина! – громогласно сказал Коля.

— Хорошо? Думать, что мужчина – это центр Вселенной, хорошо? Да это примитив сплошной! Она свято верит, что, когда она, наконец, что-то для мужчин сделает, она станет для них всех вдруг привлекательной. Ты можешь себе представить? Привлекательной для мужчины!

— Я могу себе представить, что ты просто спятил! – Коля ходил взад и вперед по комнате, терпеливо глядя в потолок, в надежде, что оттуда вдруг могут посыпаться звезды.

— Ей Богу! Она думает на эту тему. Мучается, перебирает эпизоды своей жизни.

— А что плохого?

— Плохое то, что нечем ей бедной заняться, совершенно. Она поглощена отношениями, мыслями о них, и не может себе представить, что кроме них, этих отношений с мужчинами, есть еще что-то.

Коля недовольно смотрел перед собой.

— А что еще есть, то? Кроме этих отношений? – прибавил он серьезным голосом.

— Звезды! Есть звезды! – Крейслер смотрел на Колю в упор. — Есть галактики! Есть что-то важное, далекое, высокое.

Крейслер говорил гордо и твердо, вспоминая лицо Марианны, ее улыбку, ее кожу и походку, думая о том, какой у нее был голос, и какой светлый, невероятно привлекательный образ-силуэт во всем.

– Звезды и небо! – еще раз уверенно повторил он.

— И?

— И я устал ужасно! – снова прошептал Крейслер, в который раз ощутив, до какой степени ему было сложно общаться с кем-либо.

Крейслер вспоминал, как много он последнее время встречался с Лаурой. Он думал о том, как вдумчиво она выполняла все свои обязанности, несмотря на всю свою кажущуюся праздность. Он думал о том, что, положа руку на сердце, Лаура, действительно была, все-таки женщиной какой-то особой. Она умела одеваться, умела последить за всем, что происходило, было вдумчивой, реальной и даже доброй. Почему Крейслеру так упорно казалось, что Лаура привносит какой-то странный диссонанс в мир, он объяснить не мог, только чувствовал, что с появлением Лауры в его жизни что-то обломилось,

— Марианна! – снова произносил Крейслер и плакал. – Марианна.

Марианна обладала волшебством неземного притяжения. Ее аура чувствовалась на расстоянии километра, словно она, как звездно-лунная царица, источала вокруг себя аромат роз и странного благоухания, которое баюкало Крейслера в его далекие детские сны, заставляя ощутить что-то совершенно новое, и вместе с тем, до боли знакомое.

«Марианна мне всегда дарила удивительные подарки, завернутые в красивую бумагу, мыло и салфетки. Длинные бутылочки, наполненные дорогими винами, или коньяком, приятные свернутые галстуки, или ботинки, начищенные до блеска.   Марианна делала из моей жизни сказку, светлая, чистая, делающая все ради людей, и только для них. Лаура, Бог ты мой! …»

Крейслер понимал, что не сможет никому объяснить свое ощущение от Лауры. Любой преступник, самая виновная на свете женщина не могла сравниться с тем чувством негодования, которое он испытывал к Лауре.

Как тонко действующий преступник, Лаура, в его глазах, была изощренно изобретательна в своих возможностях скрываться. Она пряталась как змея, уползала в свою суть, нацепив очередную личину. Извивалась, а наружу выдавала образ чистоты и заботливости, который вводил в заблуждение огромное количество людей одновременно.

— Вот она какая! Вот что мне не нравится! – в который раз повторял про себя Крейслер.

— Какая она? – снова и снова твердил он про себя, словно хотел объяснить самому же себе всю трагедию ее появления, и всю трагедию собственной жизни.

– Так какая же она? Какая она, на самом деле? – говорила он вслух, почти что плача.

— Холодная. Ледяная. – отвечал Крейслер уже про себя, внутренне хорошо осознавая, что это свойство Лауры было обусловлено ее судьбой, или прошлой жизнью, и что сама она не была в этом виновна.

Он также хорошо понимал, что кроме радости мысли о Марианне, ничего на свете никогда не было, и что все звезды мира вторили в такт небу, прославляя ее имя, имитируя ее голос, подражая ее походке и играя в прятки с ее тенями, отражениями и манерами.

Нина Щербак

фото автора