Следует оговориться, что вне рассмотрения остались литературные сказки Пушкина, Жуковского, Ивана Аксакова, Льва и Алексея Толстого и других замечательных авторов. Эта книга не случайно называется «Толкования на русские народные сказки».[1] Сказочные древние тексты изначально представляли собой притчи религиозного, нравоучительного и космологического характера, их понимание требует герменевтического подхода, т.е. углублённого рассмотрения их образного рядя, исходя из мифопоэтических представлений разных эпох.

Дохристианское ядро русских сказок окончательно сложилось, предположительно, в VIII-IX вв., в конце эпохи переселения восточных славян. Истоки некоторых сказок восходят к праславянским и индоевропейским временам. Об этом свидетельствует упоминание обрядов почитания солнца и сожжения умерших, пережитки звериных культов и веры в переселение душ. Установить время создания сказок можно лишь очень приблизительно — промежутком в несколько веков, правильнее было бы говорить о времени существования сказок и их медленного видоизменения. Загадочные сказки («Царевна и загадки», «Мудрая дева») требуют исхищрения ума, развивают способности к познанию неведомого.

Чтобы выделить древнейшее ядро народных сказок, от них пришлось отделить средневековые христианизированные притчевые сказки и сказки волшебные, в XIV-XV веках пришедшие на Русь с Востока (о шапке-невидимке, сапогах-скороходах, коврах-самолётах и пр.), они развлекают, но ничему не учат. В простонародных сказках Нового времени исчезает религиозность, но остаётся назидательность. От всего корпуса русских сказок следует отделить псевдосказки, по большей части возникшие в XIX cтолетии: сказочные байки или тюремные, солдатские, трактирные анекдоты про животных, попов, купцов, глупых жён и пр. Литературовед Григорий Гуковский точно заметил, что эти, часто непристойные, побасенки «создавались в лакейских» и совершенно чужды духу народных сказок.

Русское сказочное наследие относится к числу богатейших в мире, и ещё до конца не выявлено и не изучено. Последние записи народных сказок датируются концом ХХ столетия, что свидетельствует об очень стойкой устной традиции. В.Я. Пропп в 1970-х годах говорил о корпусе более чем 20 тысяч русских сказок. С тех пор фольклорные экспедиции и труды текстологов позволили выявить множество новых сказочных текстов. К сожалению, их изучение и правильное понимание лишь предстоят.

До сих пор основным источником для читателя остаётся трёхтомник «Народные русские сказки», составленный А.Н. Афанасьевым в 1850-1860-х годах. В нём собраны самые разные и далеко не всегда сказочные тексты, включая предельно непристойные. В 1870-80-х в Женеве был трижды издан сборник «Сокровенные русские сказки», суть которых составляли похабные анекдоты, полные т.н. «лая матерного». Афанасьев был убеждён, что обсценная лексика обогащает русский язык… В те годы пониманию мифопоэтического целого народных сказок и их подлинного, поэтически прикровенного смысла препятствовали отсутствие научной текстологии и неправильная методология. Литературовед А.Н. Веселовский в начала ХХ столетия выделял в них «сказочные схемы» и «комбинации мотивов», позже В.Я. Пропп сопоставлял сказочные образы и сюжеты на основе «повторяемости», а не уникальности.

Наиболее плодотворным, на наш взгляд, является метод художественной герменевтики Фридриха Шлеймахера, Вильгельма Гумбольдта и Федора Буслаева — путь погружения в образный мир сказки, в мифопоэтический контекст — способ многократного истолкования частности с помощью целого и наоборот. Древние сказители обращались со сказочными притчами ко всем, а не только к детям. Мудрые образы запоминались и истолковывались старшими в роду, они пробуждали ум. Сказки представали уроками жизни, духовными наставлениями предков.

О громадном значении народной сказки писали педагоги и философы: К.Д Ушинский, Е.Н. Трубецкой, И.А. Ильин, Г.П. Федотов. Ключ к пониманию символического строя сказки дал А.Ф. Лосев. В книге «Диалектика мифа» он отметил «примеры двойного, тройного и вообще многократного символизма /…/ в сказках и сновидениях», он сравнил сказку с мифом, в котором сказка оживает и становится внутренней былью человека и народа. Предельная насыщенность древней сказки многозначными символами превращает её в ядро народного мифа. Все древнейшие сказки вероучительны, их цель — воспитание души, ума, воли и чувств. Это народное, восходящее к предхристианству богословие, не было отринуто с принятием православия и впоследствии предваряло церковную проповедь.

Названия многих сказок условны, даны позже. Их прежняя символика изменена: добрый молодец едет за «молодильными ягодами», а не «яблоками», на распутье выбирает «прямую дорожку бесконечную», не боясь пространства-времени, приходит к «подсолнечному царству», куда «много ходцéв, мало выходцев». Волшебство в древних сказках основано на чудесном преображении действительности и яркой образности: перед богатырём «сворачивается и разворачивается мир как клубок», разверзается «морская пучина — кругом глаза», «всё вдруг начинает крутиться-мутиться, в глаза зелень выступает, земля пупом становится, из-под земли камень выходит, из-под камня Баба-яга костяная нога…» («Василий Буслаевич»). «Скручивание» (изменение облика) свойственно и сказочным былинам, как и мотивы «сердца богатырского», бесстрашия, жертвы, подвига, воли, «неуступчивости» искушениям, «хитрости» (мудрости), сострадания.

Самые простые сказки, обращённые к детям, являлись оберегами, защищали от холода («Морозко»), от медведя («Медведь»), от нечистой воды («Сестрица Алёнушка и братец Иванушка»), учили осторожности и послушанию («Колобок», «Петушок», «Волк и коза»), взаимопомощи («Репка») и др.

В сказочных притчах нет лишнего, каждый образ требует всестороннего осмысления, проникновения в глубинную суть происходящего. В некоторых сказках сохранились следы родового сознания и верований отдалённых эпох. Так, сыновья и дочери рождаются не у родителей, а у «деда и бабки» или у «старика» — являются не чадами по плоти, а воспитанниками по духу. Три сына наследуют от отца силу и богатство (старший), ум (средний), сердечную веру (младший). Именно вокруг него объединяются в сказке люди и звери, помогая победить зло. Сражение добра молодца с трёхглавым змеем — метафора победы греховности плоти, ума и души — преодоления себя, при этом зло может умножаться в борьбе, принимая образы шести- и двенадцатиголового змея, сражение требует упорного подвига.

Путь добра молодца — поиск себя, своего призвания. Встреча молодцем или красной девицей на пути старца или нищей старухи — иносказательный образ поиска ими в начале жизни духовного совета и благословения на будущее. Старец — бродячий мудрец, его называют убогим, каликой, он подобен бикшу индуистов, даосскому страннику, мусульманскому дервишу. Старуха — это старица-отшельница, «баба с костяной ногой», т.е. с иссохшим от непрестанного поста телом, она живёт в полном самоотречении — в избушке на опушке леса (на границе обжитого мира) или в домовине на кладбище, т.е. в гробу (на грани небытия).

В Средневековье начались попытки воцерковления дохристианских старцев. Их развенчивали под влиянием воинствующего грекофильского книжного монашества. Ветхий старец превратился в злого мужичка с ноготок, борода по локоток, старица — в Бабу-ягу (ягая баба — от ягать «кричать, браниться»), безобразная внешне, она летала в ступе с пестом (символы зачатия), кощунствовала на могилах. Однако народное сознание сохранило древний образ лесной старухи, которая встречает добра молодца или красну девицу, «парит в бане» (исповедует), «кормит» (окормляет духовно), «дарит подарки на прощание» (благословляет). Её называют колдуньей, иначе говоря — почитательницей солнечного коло, ведающей сроки наступления годовых солнечных праздников.

В северорусской сказке «Царь девицу» величают «старухой» (признавая в ней старицу), её жилище высится не на «курьих ножках», а «на турьей ножке, на веретенной пятке» и поворачивается посолонь — вслед за солнцем и звёздным небосводом. В этом святилище неба колдунья—колодейница прядёт людские судьбы: «шелков кудель точит и через грядку (брусок) просни (нити) мечет», «глазами гусей в поле пасёт» (следит за своими посланцами — вестниками судеб), «а носом в печи поварует» (поддерживает негасимое пламя родовой жизни). Добрый молодец (в отличие от лихого молодца) становится богатырём, обретает коня (волю, опыт, силу, помощника) и доспехи (меч — мудрость, копье — ловкость, щит — вера и молитва), становится богатырём, защитником Руси от Чуда-юда (древнерусское слово юд означало воина-кочевника), бьётся с ним на краю бела-света у реки Смородины (смрадной, полной трупов грешников), на Калиновом мосту («раскалённом») — на границе света и тьмы, на краю Земли русской — светлой (В.И. Даль).

Соединение дохристианского мировосприятия с православным составляло основу некнижной народной веры, древнейшие пласты которой содержали остатки почитания воскресающих земных существ.

1. Образы хтонической веры сохранились в сказках «Царь-медведь», «Царевна-лягушка» и многих иных, где действующими существами являются помимо медведя мышь или змей. Сказка «Дочь и падчерица» рассказывает о выборе судьбы: жить по родовым заповедям или по своей воле. Старик (глава общины) привозит в лесную землянку (в берлогу медведя — властителя жизни и смерти, по древнерусским поверьям) родную дочь (живущую по законам предков), а на другой день падчерицу (приученную матерью к самоволью и непочитанию предков). Там они всю ночь (то есть в неведении будущего) должны «прясть медвежью шерсть» (добывать себе на будущее праславянский оберег от зла) и выпрясть из неё нить счастливой судьбы. Обеим девушкам старик даёт «камень-кремень, огниво и мешочек крупы»: всё для «варения каши» (для насущной жизни). Девушка-дочь оказывается доброй и мудрой, делится кашей с «мышкой» (олицетворение «воскресающего» существа потустороннего мира и в этом качестве — древнерусской покровительницы верующих в кресение из мёртвых), затем просит её «разговорить скуку» (утешить, поведать о тайне посмертного воскресения). В знак благодарности мышка «взбирается ей на плечо» (оказывает покровительство) и даёт совет: когда «вломится» медведь (роковая беда), «не бояться», а укрыться «под печкой» (под защитой праотеческого святилища). В полночь приходит хозяин избушки (властелин человеческой судьбы) и заставляет девушку «играть с ним в жмурки» (в неведении, но с верой избегать опасностей). Мышка начинает бегать по полу, «позванивая в колокольчик» (взывая к предкам-покровителям девушки). Медведь не может никого найти, «ревет да поленьями бросает» (наводит страх и посылает беды), а когда устаёт, хвалит девушку за умение «в жмурки играть» (не страшиться смерти) и утром (когда неведение сменяется мудростью) награждает её «возом добра» (счастливой жизненной долей). Падчерица ночью прогоняет мышь (отвергает помощь предков-покровителей), «кашу» съедает одна (живёт горделиво и самонадеянно) и ложится спать «в углу» (не признавая родовых святынь). В полночь к ней «вламывается» медведь (приходит смертельная беда) и заставляет «играть в жмурки». Падчерица дрожит от страха и без конца звонит в колокольчик (взывает о помощи к людям и душам предков, от которых горделиво отроднилась). Мышка предсказывает: «Злой девице живой не быть». Наутро от падчерицы остаются одни косточки.

Сказка «Гуси-лебеди» повествует родстве человеческой души (девушки) с самыми близкими («братец», с которым случилась беда), с общиной (образ «печки в чистом поле» и чёрствого хлеба сельской жизни), «лесной яблоньки» с кислыми яблочками (окружающей природы), «молочной реки — кисельные берега» (небесного ирия —древнерусского рая, где обитали души предков, им возносили молитвы вместе с обрядовым киселём). Лишь отринув гордыню и признав всеобщее родство, девушка спасает братца и саму себя.

2. Более поздний смысловой ряд являет образы солнечной веры, соединённые со следами обрядовых поверий. В сказке «Жар-птица» возникает образ священного костра, земного подобия солнца, «золотое перо» — это язык его пламени, «петух», который взлетает над землёй, а не в небо, — олицетворение костра. В этом же ряду стоят сказки «Жар-птица и Василиса царевна», «Сказка о Василисе золотой косе и Покатигорошке». Символична сказка «Петух и жерновки»: старик со старухою бедны, питаются не хлебом, а желудями (самым насущным — плодами от священного дуба праотеческой веры), старуха роняет жёлудь в подполье (укореняется в вере), он прорастает сквозь избу (обыденную жизнь) до небес, старик взбирается ввысь (познаёт истину), видит вращающиеся солнце и звёзды, петушка с золотым гребешком (служителя солнечной веры) и «голубые-золотые жерновки», они перемалывают время в сверкающие миги, в звёздную пыль, ночью её клюёт ворон, днём солнечный петух; петушок-золотой гребешок не даёт боярину (богатому, но безверному) украсть у стариков «жерновки» спасительной веры.

3. Следующий смысловой ряд относится к древнерусской космогонии, являет Образ мира. В сказке «Курочка ряба» рябая «рыже-пёстрая» с красным гребешком курочка соотносится с солнцем, как и петух. Она приносит деду и бабе золотое яйцо, отсылающее ко времени существования общей для индоевропейцев солнечной религии, к образу солнцеподобного космического зародыша мира — хираньягарбхи ведийской мифологии. Дед и баба «били и не разбили» чудесное яйцо — не смогли понять суть солнечной веры предков. Мышь — существо подземное, хтоническое, которую древние греки называли «землерожденной» — символ мрака и в этой сказке выступает силой, отрицающей веру. Мышка лишь «махнула хвостиком», породила греховное сомнение, от которого золотое яйцо «упало и разбилось», но при этом осталось непознанным. Мышка исчезла, а дед и баба принялись покаянно оплакивать своё маловерие. Тогда небесно-солнечная курочка, со словами «не плачь дед, не плачь баба» снесла им в утешение «другое яичко — не золотое, а простое». И так вернула этим простецам немудрствующую спасительную веру.

4. О тайне бессмертия души, безверии и кресной вере говорят сказки о «Кащее бессмертном», имя которого происходит от древнерусского глагола кастить «вредить». В сказке предстаёт необъятное пространство жизни. Посреди Моря-океана с его стихиями (древний образ бушующего житейского моря) на острове Буяне (от слов буй, буйвище «погост», т.е. на кладбище) растёт дуб (древо жизни и молитвенной памяти). Под дубом или в его ветвях покоится сундук (гроб), в нём заключён заяц (тело), стремительно бегущий по жизни, пока из него не вылетит утка (душа) и не выронит в море яйцо (веру), не исповедует её людям и Богу. В яйце скрыта игла (неверие), если у неё обломить конец (помысел), то Кощей Бессмертный (губительное безверие) гибнет. Иван-царевич уничтожает бессмертное зло в зародыше, и яйцо становится символом пасхальной веры в воскресение души. Царевичу помогают ворониха, волчиха и щука, детёнышам которых он сохранил жизнь (птицы, животные и рыбы), эти образы можно истолковать, как молитвы, земные дела и память о предках, которые сопровождали человека в плавании через Океан-море. Возможен и иной уровень понимания: отрицание начальной хтонической религией, основанной на почитании медведя и иных зверей, солнечной, кресной веры ввергает человеческую душу в круг посмертных странствий, она переселяется в животных, пока не обретёт человеческое тело и не искупит своей греховной доли.

5. Древнейшие русские сказки свидетельствуют о существовании древнерусского предхристианства. В Средневековье стремление совместить дохристианское почитание солнца с православием осуждалось и высмеивалось. В сказках приверженцев старинной веры называли «дураками», «дурочками», но продолжали втайне уважать. Об этом в «Сказке о серебряном блюдечке и золотом яблочке» свидетельствует двойственный образ «дурочки», которая продолжает верить «по-старому», в сказке «Сивка-Бурка» подобный образ Ивана-дурака. Этого простака «нещадно бьют», он похож на юродивого, скрывает свою «хитрость» (особые способности), совершает чудеса, невозможные для других. Конь здесь уподобляется священному костру. Иван-дурак влезает вещему—каурке (красно-дымчатому солнечному коню) в правое ухо и становится «царевичем», иначе говоря, прыгает через костёр с юга на север, против солнца и против времени — к чуду), затем в левое ухо (прыгает через костёр с севера на юг, посолонь и возвращается в обычное время, в прежний мир, вновь оказываясь самим собой). Заметим, что движение от правой стороны к левой запечатлелось в православном крестном знамении, а противоположное — в католическом. Далее в сказке следуют образы «царевны в высоком тереме» (Церкви), «окошка» (божественного откровения), «перстня» (знака избранничества), который Дурак скрывает «грязной тряпкой» (смирением). В конце человеческой жизни Царь (Бог) собирает всех на пир (на небесный суд), Царевна-церковь находит своего избранника, слуги (священство) совершают чин погребения Дурака (обмывают, причёсывают, одевают в царское платье) и признают праведником. Его и Царевну-Церковь «венчают на небесах», устраивают пир на весь мир (прославляют в общецерковном празднестве).

В сказке-притче «Емеля-дурак» сохранились отголоски верований в помощь предков-щуров (откуда позднейшее пращур). Праславяне полагали, что после кончины их души переселялись в «родичей» из окружающего мира: птиц, ящериц, щуку — наиболее ценимую среди рыб; уменьшительное щурёнок сохранило корень щур-, изменённый в слове «щука» (первоначально щýра). В некоторых сказках щуку называют «златокрылой» (связывают с солнечным светом), она обитает в околоземном «Окиян-море». Нередко в народе щуку сближали с «водяным» (в образе которого таился праславянский русала «дух предков»). Емеле ведома всесильная молитва к предкам, переиначенная в словах: «по щучьему веленью, по моему прошенью». Он «ленив» лишь для суетной жизни, живёт на «печи» (при домашнем храме «огня-попечителя», поддерживая его пламя и созерцая иной мир). «Дурак» — это старовер среди будущих старообрядцев, он требует уважения не к себе, а к праотеческой вере, может проучить обидчиков, но на троекратную (важную, искреннюю) просьбу неизменно отвечает согласием.

6. Очевиден, прикровенный смысл сказки, относимой ко всем временам: «Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». В ней говорится о поиске неведомого, незримого счастья.

Призывом к поиску древних смыслов в народных сказках звучит старинное присловье:

Диво варило пиво —

Слепой увидал,

Безногий за ковшом побежал,

Безрукий разливал,

Ты пил да не растолковал.

23 марта 2023

Валерий Байдин

Текст выступления в Доме Лосева

 _________________

[1] Байдин Валерий. Толкования на русские народные сказки. Заветы древней мудрости. СПб.: Алетейа. 2021.