I

Все лето Андрей Васильевич ходил за грибами в лес, который сразу начинался за «железкой», по ней безустанно стучали пригородные электрички и «товарняки». Лето выдалось ласковое с умеренными дождями, да и наступившая осень продолжала баловать всех. Дни приходили золотистыми и тихими, умиротворенными. Небо чистое и нежное, без дождей, солнце по-летнему яркое, но не жаркое, а ласковое и теплое. И ходить в лес стало еще приятнее. Каждый день добренькие, ровненькие маслята, завидев старика издалека, приподнимали из травы блестящие коричневые шляпки, словно здоровались с ним. И он с ними поздоровается, но брать не станет, пройдет по тропинке вглубь леса, и, как начнется чистая полоса, там начинал искать красавцев и укладывать их ровненькими рядками в туесок.

Дело было не только в грибах, просто он ни дня не мог прожить без леса. Привык к нему в Верхотурье, где прожил столько лет: то пора сенокосная, то охота, рыбалка, сбор кедровых шишек, грибов, ягод… Тайга вокруг мало хоженая, дикая. С Василичем всегда рядом была жена Анфиса, легкая на подъем. Покосили Кондратьевы далеко от города: недели три-четыре на делянках жили. Лес вокруг плотной стеной стоял. Красота! Только любоваться красотой этой было некогда, зато ночной сон был крепким! А сено, заготовленное для коровушки, зимой вывозили, когда река льдом покроется.

Лес начинался напротив дома Кондратьевых, оставалось только на лодке Туру переплыть. А как поднимешься на пригорок – и вот он, красавец с вековыми елями да соснами! Кормил он крестьянские семьи – всего в нем было вдосталь. Кондратьевы и травы лекарственные собирали. Жена варенье наварит, грибов насолит – и все в подпол, в нем прохладно даже жарким летом. Шишки кедровые вдвоем начистят, в матерчатые мешочки орешки разложат, у печи развесят. Потом придет пора урожай огородный убирать, в просушенный подпол сухого песочку речного добавят, овощи туда на хранение спустят. Все свое! И молоко. И мясо. Зимой в ус не дули.

И вот остался Андрей Васильевич один – Анфиса ушла, болела сильно последние годы. С уходом жены вся жизнь у него остановилась. Прожили они душа в душу больше 50-ти лет, редко ссорились. Житейские перебранки были, до серьезных разладов дело не доходило.

Василич переехал к старшему сыну в большой город, так ему показалось, в нем – кругом одни заводы. Это его сильно удивляло, он привык к  тихому монастырскому миру. Семья сына жила в старом центральном районе, а современные протянулись новостройками совсем в другую сторону. В них местные жители в порядке очереди получали новые квартиры, «хрущевки», зато свои, за которые отрабатывали на разных участках всенародной стройки. И все были несказанно рады. А от «сталинок», где теперь жил Василич, можно было бегом до леса добежать. Если б его рядом не было, то совсем бы он загрустил. А так зайдет к нему в гости утром, птицы рады ему, поют, щебечут, листва нашептывает сплетни, шмели жужжат… Здесь он забывался на какое-то время, и ему становилось легче, вроде бы как в родном Верхотурье, где-то в заречном милом местечке по знакомой тропе идет.

II

Иногда дед брал с собой внучку Наташку. Заблудиться им негде было, потому родители отпускали дочь с дедом, не боялись. То не лес уж был, а парк какой-то для прогулок: велосипедисты промчатся человек десять мимо по лесной дороге, хозяева с собаками тут же бродят, грибы ищут, на гитаре кто-то бренчит и поет, а друзья ему «подвывают», в золе от костра туристы картошку пекут. Запах печеной картошки разносится дымком во все стороны. Город приблизился к лесу вплотную. Василич, если был без внучки, то уходил, конечно, подальше, но сын предупредил его, чтобы вглубь не забирался – дальше болото, оно тянется десятки километров вдоль железной дороги.

За лето внучка столько житейских историй и приключений, случившихся с дедом, узнала. Рассказчиком Андрей Васильевич был отменным. Балагур еще тот! В сентябре Наташка в школу пошла, а грибов в лесу больше стало, и  Василич рад был этому несказанно. Однажды с утра не получилось за грибами сбегать, и он засобирался в лес после обеда.

– Пап, ты б не ходил за грибами сегодня, сейчас рано темнеет, – сказал ему сын.

– Не беспокойся, Антоша, где тут у вас блудит-то? Вернусь засветло.

И, правда, сентябрьский день за окном еще сиял вовсю.

Наташка из школы пришла, сразу спросила:

– А где дедушка?

– За грибами ушел, – ответила ей мама.

– И вы его отпустили? Скоро вечер!

– Разве его удержишь? Сейчас явится.

Поужинали с опозданием на полтора часа – ждали деда, да и  Наташка за стол без него не хотела садиться. Уговорили, еда, мол, не виновата. Дочка без особого аппетита покушала и сразу ушла в свою комнату. Таня занялась посудой, Антон развернул газету. Вымыв посуду, Татьяна прошептала, наклонившись к мужу, чтобы дочь не услышала:

– Антош, надо в милицию сходить, заявить об отце, может, помогут найти его. Далеко он ведь не уходит…

– Я и сам об этом думаю, да все жду, сейчас – звонок в дверь, а на пороге – отец, – произнес он. – Вспомни, летом он в двенадцать ночи приходил.

– То было летом, а сейчас осень.

– На здоровье он не жаловался, даже если заблудился, утром явится. Еще не так холодно.

– А если что-то случилось? Человека недоброго повстречал?

– Это другое. Собирайся! Пойдем, заявление нужно будет написать. Наташе ничего не говори, придумай что-нибудь.

Таня собрала весь хлеб из хлебницы и положила его в пустую кастрюлю под крышку, кастрюлю в стол поставила, задвинула в самый угол и заглянула к дочери. Девочка сидела за письменным столом, настольная лампа освещала учебники и раскрытую тетрадь перед ней.

– Наташик, – сказала Таня, – мы с папой – в ночной магазин, хлеб закончился, дедушка вернется, ужином будем кормить.

– Хорошо, – всхлипнула дочь и уткнулась в тетрадь.

III

На улице моросил мелкий дождь, он не остужал вечер, а делал его таинственным. Вытянутые тени от деревьев, освещенных фонарями, изображали странных существ на мокром асфальте, с длинными лапами и изогнутыми спинами. Накинув капюшоны, Таня и Антон зашагали по мокрой, блестящей черноте, обходя лужи. Городская милиция находилась далековато, не один квартал нужно было пройти, а вечером городские автобусы неважно ходили. Но добрались они без приключений, и дежурный, выслушав внимательно, направил их в 7-ой кабинет. В кабинете за столом сидел капитан, когда они зашли, он тут же закрыл папку, встал, прошел к сейфу, положил в него документы, закрыл дверцу на ключ. Затем повернулся к Тане и Антону:

– Здравствуйте, – произнес он строго. – Садитесь, – указал им на стулья у  стола, – слушаю вас.

Кондратьевы быстро, в нескольких словах, обосновали цель своего прихода.

– Понятно, – сказал милиционер. – Пишите заявление.

Он протянул готовый бланк, который Татьяна тут же заполнила и передала ему. Капитан прочел, вернул ей листок и сказал:

– Возраст отца укажите.

Затем он поднял трубку телефона, набрав номер, произнес:

– Наряд на выезд, две собаки, два пикапа, я с вами.

Положив трубку, обратился к Антону и Тане:

– Сейчас мы подвезем вас до дома, проверим, может, ваш грибник вернулся, если нет, то отправимся на его поиски.

У крыльца стояли два пикапа, к ним подходил наряд с двумя овчарками. Полицейский первым заскочил в машину и сел рядом с водителем. Двое других и собаки уместились на задних сиденьях. К Антону и Тане подкатил другой пикап.

– Садитесь, – позвал их водитель.

Таня и Антон уселись на задних сиденьях. Машины тронулись. Через несколько минут Кондратьевы с капитаном вошли в подъезд своего дома. Открыв дверь, они увидели заплаканную Наташку, она стояла в прихожей и с ожиданием взглянула на них:

– А где дедушка? – всхлипнула девочка.

– Все понятно, – сказал капитан. – Дайте что-нибудь из одежды вашего отца, что он носит постоянно. Для собак…

– Сей-ча-ас, – произнесла растерянно Таня.

Она открыла шкафчик в прихожей, сняла с плечиков курточку Андрея Васильевича и передала ее милиционеру.

– Ждите, – сухо ответил тот и вышел из квартиры.

IV

Ночь растягивала старательно и аккуратно над городом свое темно-синее покрывало, рассыпая по нему яркие звездочки. А они, то пропадали, будто скатывались вниз, на город, то вновь возникали, щурились, загадочно мигали. Темнота медленно сползала с неба на здания, оставляя все-таки звезды вверху. Непонятные звуки врывались в городское пространство и распадались на тихие всхлипы. Ночь овладевала стремительно всем, что находила на своем пути: распугивала последних прохожих, тушила громкие сигналы машин, скрежет и визг их шин на поворотах, укрывала скверы серым легким пледом, обнимала пушистыми лапами пока еще зеленые кусты, но обходила стороной яркие, слепошарые фонари.

Кондратьевы сидели на кухне, прислушивались к звукам, но за окном  было тихо, редкая машина теперь проезжала мимо или останавливалась во дворе. Напряжение нарастало, Наташу родители уговорили лечь спать, но завтра она в школу не пойдет – переволновалась.

В два часа ночи раздался звонок. Таня и Антон бросились к телефону.

– Алло, – первым поднял трубку Антон.

– Капитан милиции Трегубов. До болота ребята дошли, но вашего отца  не встретили, и собаки след не взяли. Дождь прошел. Мы вернулись. С рассветом, другой наряд отправим на поиски, если ваш отец сам не вернется.

– Хорошо, – сдавленным голосом ответил Антон. – Спасибо…

В дверях показалась заплаканная Наташа.

– Не нашли? – дрожащим голосом спросила она.

– Нет, – ответил ей отец. – Утром продолжат поиски. Может, дедушка и сам вернется.

Наташа закрыла лицо руками.

V

В тот вечер Андрей Васильевич так увлекся сбором грибов, которых оказалось видимо-невидимо, что не заметил, как подступила темнота. Кружась по полянам, он потерял тропу, а когда опомнился, то не мог сообразить, в какой стороне находится город. Сначала пошел прямо, но глухие заводские и городские звуки пропали. Тогда он вернулся. Ночь набирала обороты. Компас он не взял, но прихватил фонарь. Включив его, стал освещать лес, ища знакомые кусты или деревья, около которых проходила тропа. Наконец, увидел высокую сосну на пригорке, он мимо нее проходил, подойдя к ней, приметил дорожку и смело зашагал по ней. Он был уверен, что минут через 15 выйдет непременно из густого леса в пригородную зону, а от нее до дома умеренной, небыстрой ходьбой минут 20 или 25.

Но прошло минут 30, а густой лес не заканчивался, становился  плотнее. Андрей Васильевич осмотрелся. «Что за чудеса? – подумал он. – Здесь должен редкий кустарник начаться и березки, которые тянутся до самой «железки»». Накрапывал дождь, который, то разгонялся неожиданно, то снова затихал. Тут до него четко донесся собачий лай. «Горожане-ночники пошли с собаками гулять, значит, я правильно иду», – успокоил он себя. И двинулся в прежнем направлении. Вскоре собачий лай пропал, и наступила кромешная тьма. Темнота подавляла молчанием. Теперь он слышал только свои шаги и хруст веточек под ногами.

Василич не волновался, хотя понял, что заблудился. Остановился, вытер рукавом пот со лба и зашептал: «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли; хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого; яко Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь».

Несколько раз он останавливался, садился на траву и листья у тропы, слушал землю, тишину, лес. А лес что-то нашептывал ему, наверное, говорил о том, что не туда идет, куда надо, так дед сам догадался. Делать было нечего, как только идти по еле уловимой тропе вперед, все равно она его куда-нибудь выведет. Леса он не боялся. В жизни всякое случалось. Взглянув на часы, он понял, что блуждает больше двух часов.

Тут он отчетливо услышал стук колес по «железке», определил, что это несется грузовой тяжелый состав. И пошел прямо на звук. Минут через семь он почувствовал хлюпанье под ногами, но почему-то сразу его это не насторожило, пока не провалился по колено в жидкую трясину. Тут только понял, что началось то самое опасное болото, о котором его предупреждал сын. С трудом он выбрался, хорошо, что жиденькие деревца стояли рядом, успел ухватиться за них. Не затянуло. «Болото, – произнес он вслух, как выполз на четвереньках из трясины подальше и встал на ноги. – Как же я забыл? Антон говорил же мне несколько раз, что тянется оно километры вдоль железной дороги. Вот дурень!» Вода хлюпала в его высоких резиновых сапогах, ноги промокли.

VI

Собрав сухой хворост под елками, он смог разжечь огонь на более-менее сухом местечке, стянул сапоги, вылил воду, опрокинул их на две устойчивые ветки, которые воткнул в землю рядом с костром, приткнул на них же носки. Ноги босые вытянул к костру и вновь зашептал: «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…»

Затем снял с себя рюкзак, в нем нащупал фляжку с чаем, достал бутерброды с колбасой, принялся за еду, а комары принялись поедать его. Пока шел быстро, не замечал их, теперь же приходилось отмахиваться. Бутерброды и чай утолили чувство голода, но сапоги не просохли. Тогда он достал газеты, которые всегда лежали в боковом кармане рюкзака, обернул ими ноги, затолкнул в наполненные дымом, но сырые сапоги, однако ступням стало тепло, и приятное чувство комфорта разлилось по всему телу. Сырые носки Василич завернул в оберточную бумагу и закинул в рюкзак на туесок с грибами. От усталости мысли его в голове путались. Затушив костер, растолкав ногами обгоревшие ветки в стороны, он лег и вытянул ноги к теплой золе. Застегнул наглухо тужурку, поднял воротник, на лицо положил марлю, которую над костром подержал, чтобы пропахла дымом, руки засунул в карманы.

И вдруг ему припомнился такой случай. С чего бы это? На кухне жена прятала от него графинчик с водкой, чтобы не нахлебался просто так, без причины. Выдавала по 100 граммов в праздничные дни и выходные. Водку пить сама не могла, так и не научилась, и мужу увлекаться не позволяла, потому, наверное, и прожили полвека, как голубки. Василич пронюхал случайно, куда женка графинчик прячет – за шкафчик сбоку, в коробку с пустыми банками. И нет-нет, да и приложится к графинчику, торопился, чтобы жена не настигла, и отхлебывал чуток через горлышко. Однажды до обеда приложился, выходной как-никак, надеялся выспаться после обеда, получив свои положенные сто граммов, а Анфиса по землянику собралась с внучкой Маринкой, которую родители привезли в Верхотурье неделю назад. Одни внуки нагостились и разъехались, а другие пока не приехали, только Марина была с ними. Андрею Васильевичу надо было перевезти жену и внучку на другой берег. Он спустил на воду лодку, девоньки уселись с лукошками. Оттолкнулся веслом и – поплыли. Течение сильное у Туры, но обычно он с лихвой справлялся, а тут лодка завиляла.

– Шо с тобой? – спросила его Анфиса удивленно. – Держи правее.

Ближе к берегу Василич напоролся на подводный камень, внучка, что на носу лодки сидела, чуть не вывалилась, хорошо, вцепилась в борта изо всех сил, и бабушка успела за ногу ее схватить. Кое-как лодку Василич столкнул с камня. Когда причалил, Анфиса, выбравшись на берег первой и, протянув внучке руку, крикнула ему сгоряча:

– Ты что, старый, ослеп, чуть внучку не сгубил. Ну, вылазь, лодку приштрафтуй. А теперь сюды поди. Дыхни! Так и подумала, что хлебнул уже втихаря за шкафчиком и не закусил. Пока мы с Мариной землянику сбираем, ты дрыхнешь здесь. Два часа тебе хватит!

Обычно Василич домой возвращался, в огороде копался, либо баней занимался, изгородь поправлял. И вдруг заслышит Маринкин звонкий голос:

– Дедко, мы здесь!

Эхо разносило ее слова над всей рекой. Посмотрит дед на тот берег. Стоят роднульки, машут ему. Лодку – на воду и за девчонками поплывет. В тот раз проспался на берегу прямо, и обратно они вернулись без происшествий.

«Что же получается? – подумал он, уже засыпая. – Анфиса всегда знала, что я похлебываю из графина водочку? Господи Боже наш, в Иегоже веровахом, и Егоже имя паче всякаго имене призываем, даждь нам ко сну отходящим…» Молитву эту Анфиса перед сном произносила у икон. Василич ее знал, но сам во всех случаях только одну читал «Отче наш». И заснул, во сне ему улыбалась женка.

VII

Спал он коротко, как охотник, заплутавший нечаянно в лесу, чтобы только силами подкрепиться. Проснулся, нашарил фонарь в рюкзаке, осветил все вокруг. Все ли собрал имущество? И пошел дальше в том же направлении. Андрей Васильевич был уверен, что через час-два он выйдет куда-нибудь непременно.

Пока шел, изредка освещая фонарем тропу, передумал о многом. Вспомнилась Гражданская война, он воевал на стороне красных, тяжелая Великая Отечественная с фашистами, вспомнил сына, погибшего в 1942, и крупные слезы тут же покатились по его шершавым щекам, по усам и бороде. После известия о гибели Ивана ходил, просился он на фронт, не взяли. У него имелась бронь – охранником был в колонии. Молодежь вся ушла на войну, остались такие же, как он, по возрасту мужики, призывать уж было некого, колонию не закроешь. Вспомнил дед брата, который пропал без вести в 1943, Анфисиных двух родных братьев, которые погибли, три двоюродных ее же на войне остались. Один брат Гриша живой, с ранениями попал в госпиталь, а потом вернулся в глухую родную деревушку без ноги еще в 1944.

Все случалось в их жизни: боль, радость, потери родных, рождение детей и неожиданные их уходы. Раньше детей много появлялось на свет божий, многих теряли – не знали, как спасать слабеньких, а врачей в глухоте деревенской сроду не было. В Верхотурье-то уж они после рождения седьмого ребеночка перебрались, чтобы дети их в школу ходили городскую, в деревне школа была, но учили в ней детей с первого по четвертый класс – и все. Эту же школу, церковно-приходскую, окончил и он, Андрей, мальчуганом. А вот Анфисе учиться не довелось – семья была большая, одежонки и лапотков всем не хватало, чтобы в школу ходить. Так Анфиса и просидела дома с сестрами, братья учились. Старшеньких Кондратьевы, что проболтались без учебы два – три года, тоже отдали в городе на обучение. Ничего догнали, подтянулись, выровнялись. Домик приобрела семья небольшой. Пятеро у них в живых остались, двух сыновей потеряли в голодные годы, остальные выросли и разъехались в разные города. Дождались внуков с Анфисой, стали бабкой да дедкой. Внучата летом собирались в Верхотурье, угощали их пирогами, жареной картошечкой с солеными грибочками, земляникой с молоком, кашами, яишенкой, кур в хозяйстве всегда хватало у Кондратьевых. К труду крестьянскому приучали. Вспоминая жизнь свою, Андрей Васильевич рисовал себе родной дом на берегу Туры, родственников, друзей, живших на одной с ними улице, белые церкви Верхотурья, храмы, монастыри. Эти до боли в сердце знакомые места и думы о былом придавали ему сил.

Он всегда в трудные минуты о Верхотурье думал, сейчас же больше  мысли возвращали его к жене, которую потерял полтора года назад. И снова зашептал: «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое…» Об Анфисе он мог вспоминать часами. То отчетливо видел, как она за прялкой сидит, пряжу на носки готовит. Успеет носочки за лето всем навязать! То видит отчетливо, как половики ткет. Хорошая была у него женушка, добрая, трудолюбивая. А познакомились на вечерке деревенской. Горластым был Андрей по молодости, сколько песен знал, а плясал как! Такие кренделя выписывал! Девчонки на него заглядывались. Хороводы водила молодежь раньше, нынешняя без хороводов обходится. Из всех девонек выбрал он Анфису. Пела звонко, и коса у нее была до пояса, светло-русая, глаза голубые, как небо, мечтательные. И вспомнилась ему любимая ее песня:

Как пойду ли я, молоденька плясать,

Женишка себе я буду подбирать.

Подскочил плясать ко мне тут баринок.

Толсто брюхо, шибко тоненький умок,

Как баран на месте прыгает,

По козлячьи ногой дрыгает.

Песня была старинная. Ее от бабушки своей Анфиса переняла, как эстафету, да и все ее знали в деревне. Под эту веселую песню стало идти легче, хоть в пляс пускайся, и хотя лес становился все темнее и гуще, это обстоятельство не удручало Андрея Васильевича. Ноги шли быстро, правда, запинались за корни больших деревьев, и он подумал: «А тропиночка не та, по которой домой-то выхожу из леса. Та гладенькая, вся отполирована ногами горожан, а эта еле виднеется, видно, что по ней мало кто ходит». Колючие ветви елей цеплялись за его воротник и рукава, но он на это не обращал внимания. Слух его был напряжен, ему казалось, что вот-вот, и он услышит звуки, которые сообщат ему, что он вышел к жилью. Он понимал, что сын и дочь сейчас места себе не находят, Наташенька, внучка, плачет, конечно. Но отгонял эти мысли от себя и вновь сосредотачивался на воспоминаниях.

И в Верхотурье он в лесу плутал не раз, лес там посерьезнее туташнего, жилья вокруг на десятки километров не встретишь, а то и на сотни, зато на бандитов наткнуться, на разбойников, на беглых каких из тюрем вполне можно было. Тайга суровая вокруг города, а в ней всех хватает. И нелюдей тоже. Но выбирался. Один раз ушел на охоту и месяц проплутал, убитый медведь уж не нужен был ему, лишь бы выбраться живым, а когда вернулся домой, то на пороге его встретила худая-прехудая и сморщенная «девочка», лет шестидесяти, это и была его преданная Анфиска. Мысли о жене удваивали его силы, и он шел, не останавливаясь: «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое…»

VIII

Он не предполагал, не догадывался, что тропинка, по которой шел, была протоптана часовыми. Местные знали о болоте и военных, потому не совались в эту сторону, но лазутчики разные и шпионы пытались проникнуть к военным именно с этой глухой стороны. Их ловили, конечно. Охрана территории велась днем и ночью. Не знал об этом только Андрей Васильевич, не успел его Антон предупредить, а, скорее всего, не захотел. Дед начал заметно уставать, но было ему не до отдыха, он чувствовал, что вот-вот выйдет куда-нибудь, потому ходьбы не замедлял. «Оказывается, и здесь бывают непроходимые леса, – подумал он. – Прямо у города вот так глупо можно заблудиться». Пройдя немного, он вновь включил фонарь и посветил себе под ноги, теперь он боялся потерять эту, еле уловимую, тропу.

Ночь была в разгаре, и в ней продолжалась жизнь ночных обитателей леса. Дед слышал уханье совы, хлопанье крыльев, топанье зайцев, которых потревожил. Освещая тропу фонарем, он заметил, как ему под ноги вынырнула мышь неизвестно с какой стороны, понеслась, ополоумев, сначала впереди него, потом юркала в сторону.

Странное мерцание, огонек, который, то появлялся, то пропадал в лесу, заметил часовой на вышке. В бинокль солдат осматривал минут десять внимательно лес, пытаясь понять, кто идет: свои или чужие. Но силуэты в темноте не обозначались, мохнатые ветви елей укрывали плотно все вокруг. И только возникал иногда яркий луч между ними и вновь пропадал. Часовой покрутил ручку телефона, услышав голос дежурного, сообщил о движении неизвестного или неизвестных по тропе, что ближе к болоту. Он предполагал, что это, скорее всего, один человек, который пробирается прямо к части. Часовые, стоявшие вдоль первого ряда ограждений из колючей проволоки, тоже сообщили дежурному, что в лесу замечено движение – ночные птицы забеспокоились. Навстречу нарушителю немедленно был выслан наряд.

А к Василичу вновь пришли картинки из прошлой жизни. Он вспомнил, как встретился однажды в лесу с бандитами. Анфиса, как чувствовала в тот день беду, не отпускала его, а он все равно пошел, надо было проверить стога, дожди шли обильные. Не гниет ли сено? Дело было примерно в такое же время года, ранней осенью. А началась она с сильных дождей. Добравшись под потоками холодного ливня до места, он удостоверился, что внутри стога сухие. Сверху намокли, но сильный ветер хорошо обдувал их, как только ливень прекращался. И он решил, что через неделю еще раз наведается сюда. Ему нужно было осмотреть и покосы брата Семена, а это еще семь километров пути, но он пошел.

На делянках брата тоже все было в порядке. Возвращаться домой под холодным дождем Василичу не хотелось, промок насквозь. У брата был сооружен хороший шалаш для отдыха под стройными березками у края покоса. Внутри шалаш оказался сухим. Только какие-то вещи остались разбросанными, и он их сложил в угол. Снял куртку, брюки, развесил их внутри шалаша на колья. А сам зарылся в сухое сено, быстро согрелся и заснул.

Проснулся он от того, что кто-то вытаскивал его за ноги из шалаша. Увидев трех несуразных мужиков, небритых и худых, он им крикнул:

– Эй, вы что делаете?

Ему не ответили.

– Кто вы такие?

Они молчали.

– Чего надо-то?

Ответа не последовало.

Выволокли они его и привязали к дереву. А сами стали рябчиков щипать, перья из шалаша летели во все стороны. Затем раздули огонь в самодельной печке под навесом, видимо нашли спички в рюкзаке у него, и вскоре полетели под дождь обглоданные косточки. Все это время Андрей Васильевич стоял под дождем, посинел, трясся мелкой дрожью от холода, страха и шептал беспрестанно свою молитву. Насытившись, мужики завалилась спать в шалаше. Проснулись они вечером, Василичу было уже не до них, трясся он теперь от сильного озноба, но услышал, как бандиты о чем-то спорили, и понял, что разговор шел о нем. Решили, видимо, не убивать. Собрали вещи, один приоделся в высохшую одежду Василича, рюкзак его с едой, спичками, перочинным ножиком, компасом и фонарем забрали. И ушли, не оглядываясь. И подумалось тогда деду Андрею, что это его конец пришел, вспомнились слова из грустной старинной песни:

Завтра к свету, к свету непременно

Прощусь, ангел мой, с тобой.

Прощусь с чистыми полями

И, Урал, прощусь с тобой…

От беспомощности сердце заныло. Всю ночь Василич простоял у дерева привязанным, но, пока губы шевелились, шептал молитву. Ранним утром на покос, запыхавшись, прибежали родной брат его и соседи. Это Анфиса ночью разбудила всех, предчувствуя беду, и отправила на поиски мужа, сунув Семену мешок с сухой одеждой. Сама же всю ночь молилась стоя на коленях перед иконами. Как она могла распознать неладное? Одному богу известно.

Завидев мужиков и брата, Андрей Васильевич слабо улыбнулся и потерял сознание. Соседи перерезали веревки ножами, привели несчастного в чувство, содрали с него кальсоны, растерли водкой, дали выпить, но Андрей Васильевич одеться сам уже не смог, горячий был, как утюг, и надрывно кашлял не переставая. Сообщил мужикам, что натолкнулся на бандитов, предостерег их. Семен одел его, помог подняться на ноги, но сил передвигаться у брата Андрея не осталось совсем. Соседи из веток соорудили носилки и двадцать с лишним километров тащили его до Туры по очереди, затем перевезли на лодке прямо к дому. Но этого Василич уже не помнил. Свалился он с воспалением легких. Пришел в себя дней через пять. Анфиса рядом сидела. Спала ли она в эти дни? Никто не знал. Постарела.

Теперь же тяжело выдохнув неприятные воспоминания, Андрей Васильевич услышал внутри себя Анфисину песню, которую жена его с раннего детства впитала от отца своего, а сама пела ее обычно, когда за прялкой сидела или хлеб пекла в русской печи:

Туманы, вы туманы,

Плывете, как река,

Вы помните туманы,

Походы Ермака?

Песня, возникшая, словно ниоткуда внутри него, помогала ему равномерно шагать, не замедляя ходьбы.

IX

Так и шел с песней, она дала ему будто крылья, усталость отступила. Лес, однако, стоял все той же молчаливой темной толпой вокруг него, и не за что было глазу зацепиться, чтобы сердце обрадовать: ни просвета, ни жилья.

Вдруг, словно ниоткуда, перед ним возник темный силуэт, еле угадываемый на фоне черных деревьев. От неожиданности дед вздрогнул.

– Куда путь держишь? Кто такой? – услышал дед незнакомый дерзкий  голос.

Василич остановился, но быстро пришел в себя.

– А ты, чей будешь?

– Чей надо! – ответил незнакомец.

«Бандит, – пронеслось в голове деда. – Дошел…Ядрена корень!» И тут он толкнул незнакомца со всей силы в грудь. Тот как стоял, так и свалился от  внезапного удара. Дед же, как заяц, отскочил сначала в сторону, затем подпрыгнув, хотел перескочить упавшего и дать деру. Но бандит схватил его за ногу, падая, Василич успел лягнуть его другой ногой, освободившись, быстро вскочил и побежал. Он слышал, как за его спиной, щелкнул затвор, послышался топот и окрик: «Стой! Стрелять буду!». Несколько человек, неизвестно откуда взявшиеся, ринулись вслед за ним. Дед завилял из стороны в сторону, ожидая в спину стрельбу. Бандиты, быстро догнав Василича, навалились на него со всех сторон, уложили на землю, скрутили за спину руки и стянули их ремнем. Кто-то сдернул с него кепку и вывернул ее под фонарем, потряс, другой бандит прохлопал руками по всем дедовым карманам, третий внимательно рассматривал рюкзак за спиной Василича. После бандиты подняли его, и он услышал другой голос:

– Кто такой? Куда идешь?

Андрею Васильевичу терять было нечего, и он смело ответил:

– Куда надо иду, тебя не спросил.

– Ишь ты! Какой нам сегодня разговорчивый шпион попался, такого еще не было! – произнес третий.

В темноте Василич не мог разглядеть лиц бандитов, но их было четверо.

– Рюкзак! – скомандовал тот, которого дед уложил на тропу.

Двое других стянули с него рюкзак.

– Пошли, – сказал четвертый голос. – Вперед!

Андрей Васильевич почувствовал, как в спину его толкнули дулом автомата, и тут он испугался. Шел, спотыкаясь о камни, корни и ноги впереди идущего. Оказывается, банда обитает в том же лесу, где он с внучкой собирает грибы. И тут он снова зашептал про себя: «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое…» Он почувствовал, как по его спине пробежал мощный электрический ток, извещающий его об опасности, но сопротивляться  было бессмысленно. «Куда бежать, в какую сторону? – думал он. – Застрелять сразу же. Домой теперь не вернусь, не выпустят бандюганы из своего логова. И никто не узнает, где я, а бандиты-то у заводских городов рыщут».

Впереди забрезжил свет, сначала слабо, потом сильнее, и вот он вырвался из-за густых елей, освещая какие-то строения. «У них здесь база», – решил Андрей Васильевич. Идущий позади него бандит дулом подталкивал его к крыльцу кирпичного одноэтажного дома. «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое,..» – про себя запел дед.

X

В четыре утра в милиции раздался телефонный звонок. Дежурный поднял трубку и услышал:

– Командир воинской части № 39…, полковник Сергеев.

– Прапорщик Максимов, – ответил дежурный.

– Старший по званию есть сейчас в милиции?

– Капитан Трегубов, – ответил дежурный.

– Соедините! – приказал полковник.

О разговоре Сергеева и Трегубова можно было только догадываться. Но дежурный слышал, как капитан минут десять громко смеялся в кабинете, а затем сам рассказывал что-то. После телефонного разговора капитан вышел к дежурному:

– Позвоните Кондратьевым, сообщите им, что отец их нашелся, через час – полтора будет дома.

Прапорщик набрал номер телефона, и сразу же ему ответил женский голос, было понятно, что там сидели у телефона, ожидая звонка. Максимов сказал:

– Ваш отец найден, через час – полтора будет дома.

– А где найден?

– Не могу знать.

– Спасибо за добрую весть и поиски.

– Пожалуйста.

Таня положила трубку, но так и осталось стоять у телефона.

– Дедушка нашелся? – выбежала Наташка из комнаты.

– Нашелся… Слава Богу…

XI

А что было с Василичем дальше? Его довели до кирпичного строения, и он остался с одним бандитом, Коляном, как его называли друганы, тем самым, которого он уложил на тропе. Остальные остановились у крыльца и закурили. Все они были в длинных плащ-палатках, до самой земли, лиц из-под капюшонов было не рассмотреть, только при зажигании спичек и прикуривании мелькнули глаза. «Ишь вынарядились во все военное», – подумал дед.

Колян подталкивал пойманного шпиона дулом к двери, дед еле поднимал ватные ноги, шагая по ступеням крыльца, дверь распахнулась, и в большой комнате Андрей Васильевич увидел будто бы настоящих советских военных, в формах с погонами, сапогах, солдат со звездочками на пилотках. «Тоже из этой же банды? – подумалось ему. – Сейчас проверю!» И тут он заорал:

– Сынки, стреляйте в бандита!

Сам рухнул на пол и закрыл голову руками.

Тут же к нему подскочил Колян, встряхнул, как следует, и поставил на ноги. Взял под козырек и отчеканил:

– Товарищ полковник, задержан лазутчик, оказывал сопротивление.

Полковник прибыл на КПП, как только дежурные сообщили в штаб о задержании неизвестного.

– Лазутчик, говоришь?

– Так точно! Шпион! Наши за ним наблюдение вели.

Из-за стола встал полковник, подошел к деду.

– А борода, похоже, настоящая…

– Сейчас проверим… Настоящая ли…

И тут Колян изо всех сил дернул деда за усы и бороду, в надежде, видимо, отодрать всю приклеенную поросль.

– Ай! Я-я-я-яй! – закричал дед, и, машинально развернувшись к обидчику, дал ему со всей силы в зубы кулаком. А сам снова распростерся на полу. На всякий случай. И не зря.

Обидчик отлетел от него на несколько шагов, растянулся навзничь, на всю спину, палец его от полученного удара и резкого падения соскользнул на курок, и раздалась оглушительная автоматная очередь, Колян механически дубасил в потолок. Полковник крикнул: «Ложись!» Все, кто был в комнате, свалились на пол, прикрыв руками, как дед, головы. Автоматные очереди прошлись по грушевидным стеклянным плафонам и в них по лампам. Плафоновый строй, громко ахнув, фейерверком поднялся до потолка, а затем накрыл всех, кто лежал на полу, мелкой стеклянной крошкой. Стрельба прекратилась. Минуты две стояла полная тишина, но тут дверь распахнулась, и в комнату ворвались друганы Коляна с автоматами наперевес, готовые убить ненавистного шпиона, отойти далеко они еще не успели. Трое бросились к деду, три автомата оказались над его головой. Один бандит бросился к Коляну. Первым опомнился полковник, вскочив на ноги, закричал:

– Отставить! Наряд назад, занять свои посты!

– Есть! – хором ответили бандиты и один за другим вышли в открытую дверь.

Деда снова поставили на ноги, но теперь солдаты. Колян застыл рядом и злыми глазами смотрел на шпиона. Дед исподлобья взглянул на него. Под левым глазом у Коляна был огромный фингал, а губы разбиты в кровь. «Хорошо я его разукрасил», – подумал Василич.

– Сдать оружие, Шадрин, – скомандовал полковник.

– Есть, – проговорил неохотно Колян и передал ему автомат.

– Иванов, Сергиенко, под арест Шадрина на пятнадцать суток до выяснения обстоятельств.

– Есть, – ответили солдаты.

– Прежде в медпункт зайдите…

– Есть!

Из комнаты вышли трое на крыльцо. По усам Андрея Васильевича текла кровь, каплями стекала на бороду, бежала тонким ручейком на тужурку и стекала на пол. Полковник посмотрел на лазутчика и поморщился:

– Акулов! Обработайте раны задержанному!

– Есть!

Тут же к шпиону подскочили два солдата с йодом и ватой. Пока они обрабатывали рану, дед жмурился, морщился и всхлипывал от жгучей боли, остальные, не двигались, замерли. Затем доставленного усадили на стул, и начался допрос: кто? откуда? зачем? почему? для чего? имя? отчество? год рождения? место проживания? где родился? что делал в лесу? куда шел? кому передавал сведения? с кем должен был встретиться? что в лесу припрятал?..

Дед мычал от боли и мотал головой из стороны в сторону, либо кивал. Открывая криво рот, произносил:

– Конлатев…Аней… Василичеф… В Вехатуре…  У сына… За гибами…

Раны над верхней губой и подбородке опухли и не давали ему нормально говорить.

После всех формальностей подполковник приказал задержанного накормить. Дед не стал кушать, жевать было больно, еду отодвинул, хотя под ложечкой сосало, а гречневая каша с тушенкой доносила до него аппетитные ароматы. Дежурные по КПП позвонили в штаб, оттуда, куда следовало. По приказу полковника солдаты подсушили у печки сапоги Андрея Васильевича, протянули ему новые портянки, так как в рюкзаке при досмотре нашли на грибах завернутые в бумагу сырые носки. Ничего подозрительного у задержанного в карманах и рюкзаке обнаружено не было

Через полчаса послышались звонки один за другим. Все сведения, которыми поделился дед при допросе, подтвердились. Затем полковник ушел в кабинет, было слышно, как он с кем-то разговаривает по телефону. Дед взглянул на свои часы, было без десяти четыре. «В это время война началась, – подумалось ему, – не дай бог!» Вздохнув тяжело, он снова про себя стал произносить молитву. И вдруг успокоился, его сильно клонило в сон.

Выйдя из кабинета, полковник обратился к «шпиону»:

– Извините, Андрей Васильевич. Ошибочка вышла. Вы свободны. Мы с лейтенантом Дружковым сейчас доставим вас домой. Родственники, наверное, волнуются. Внучка, капитан милиции сказал, что плачет и не спит.

– Наташена, – разжав с болью челюсти, произнес дед.

– Катков, – обратился полковник к офицеру, – в кабинете в шкафчике бутылка водки, внизу за папками. Принесите. – И обратился вновь к деду, – Андрей Васильевич от ста граммов не откажетесь?

– Не окажусь, – еле раскрыв рот, прохрипел дед.

XII

Кондратьевы, после звонка из милиции, так и сидели втроем на кухне, не раз вскипел чайник, а деда все не было. Наконец за окном послышались звуки подъезжающей машины. Таня выглянула в окно. У подъезда остановился военный пикап, из машины вышли в форме два человека и дед. Послышались шаги в подъезде, затем раздался звонок. Антон открыл дверь, на пороге стоял криво улыбающийся отец, за ним два военных: полковник и старший лейтенант.

Они приложили руки к козырькам:

– Полковник Сергеев. Здравствуйте.

– Старший лейтенант Дружков. Здравствуйте.

И оба пожали руку Антону.

– Проходите, проходите, – сказала им Татьяна.

С кухни выбежала заплаканная Наташа и бросилась обнимать вошедшего деда. Андрей Васильевич прослезился.

– Внушеня моя, все хоошо, я нашеся, –  произнес он.

– Дедушка, а что с лицом у тебя?

– Пал лесу, зашибя.

– Так, Наташенька, беги теперь спать, – сказал Антон дочке. – Видишь, все в порядке, дедуль дома.

Она послушалась и исчезла в своей комнате.

– Проходите, – вновь произнесла Таня, – чаем угостим с медом и вареньем, пирогом, печеньем.

– Чай – это хорошо, но служба есть служба, – сказал полковник.

– А пирог с капустой? – вдруг спросил Дружков и покраснел до ушей.

Полковник укоризненно взглянул на него.

– Тая, собри реятам, – просипел Андрей Васильевич. – Я нашеся, и мена кум-короло доставли.

Все рассмеялись, и дед вновь поморщился от боли.

Всю дорогу домой он дремал в машине, и сейчас ему очень хотелось завалиться спать.

Таня быстро завернула пирог в чистое полотенце, на дно сумки поставила две банки с вареньем, баночку меда, положила пачку чая, коробку сахара, три пачки печенья, завернула карамелек побольше в кулек, а сверху положила горячий пирог, от которого шел капустный запах.

– Далеко ехать? – спросила она полковника.

– Минут двадцать-двадцать пять.

– А почему сюда долго ехали?

– Рапорт нужно было оформить о поимке «шпиона» вашего. Он прямо на часть вышел. Часовые следили за ним, думали, лазутчик. С этой стороны только подозрительные типы до нас добираются, опасное болото тянется километров тридцать.

– Это шо я трисать киометра отмахай? – еле шевеля губами, спросил дед.

– Может, больше, – ответил ему Антон.

– Отец ваш шел прямо на часть, – продолжил полковник, – был остановлен, при задержании оказал сопротивление. Доставлен на КПП. Стали выяснять, кто такой. Позвонили в городскую милицию для подтверждения сведений, а они, оказалось, в курсе о потерявшемся в лесу грибнике.

Таня протянула лейтенанту сумку.

– Спасибо, – обрадовался он.

Андрей Васильевич довольно подкашлянул.

– Нам пора, – сказал полковник. – До свидания. Следите за своим грибником!

– Конечно, – ответил Антон. – До свидания.

– Оляна не обижате, на служе он, – морщась промямлил Андрей Васильевич. – И на мня пусь зло не дежит.

– Разберемся, – ответил полковник Сергеев.

Чистить свои редкие зубы дед на ночь не стал, рот было больно открывать, Таня приготовила ему в кружке кипяченую воду с содой, чтобы рот прополоскал. Выйдя из ванны, Василич, морщась, произнес:

– Тоша, шо ты мэ не сказа, шо там военны часи?

– Так об этом у нас не говорят, отец. Не положено. Я не думал, что тебя туда понесет.

– Лано. Споконо нощи, – махнул «шпион» рукой.

Надежда Лысанова