Мечтающий о писательстве юноша необходимо должен подвергнуться давлению семьи – преимущественно отца – и отправиться в столицу получать ненавистное образование, желательно техническое или медицинское. Такому мученику науки есть чем гордиться, ведь для совсем уж никчемных бумагомарак существуют юридические факультеты.

Когда я отправился учиться на юриста, мне казалось, что меня ожидает скучная цифирь бесконечных параграфов, утомительное однообразие запутанных тестов. Но как свинья везде найдёт грязь, так человек творческий найдёт, чем увлечься даже в самых скучных и плачевных обстоятельствах.

Из лекций наших великолепных профессоров я почерпнул много небезынтересных сведений, как то:

Элиан рассказывал, что жители Крита, – видимо, для пущего мнемонического эффекта – распевали законы острова. 

Интересно, это как-то связано с тем, что все критяне – лжецы?

Екатерина Великая сочиняла прекрасные, справедливые законы. Знатоки утверждали, что по юридической части она преуспела даже больше, чем по драматургической. Законы ей решительно удавались. Но каково же было изумление и разочарование императрицы, когда некоторые недалёкие люди начинали воспринимать законы как руководство к действию, пытались по ним жить, судиться-рядиться, подлавливали писательницу в отступлении от буквы и духа её собственных текстов.

Автора упрекали, что он не является действующим лицом собственной пьесы!

Какое непонимание искусства ради искусства! Чистого искусства!

У свифтовских великанов не могло быть закона с количеством слов, превышающим число букв в языке. Юридическое словоблудие ограничивалось строгим счётом, алгебра сопрягалась с гармонией.

Пушкин утверждал, что его кормят эти 36. Наивные люди считали, что карт, те, кто образованней, понимали – букв! По великанской логике нынешние наши законы должны быть на три слова короче пушкинских. Но ведь можно предположить, что как кроме обычной колоды на 36 листов существует колода расширенная, состоящая из 52 или даже 54 карт (здравствуйте, два джокера!), так же существует и расширенный алфавит, где кроме забытых, понятных, изничтоженных ради краткости законов, «ятя», «фиты», «ижицы» и т. д. присутствуют такие буквы, внешний вид и звучание которых невозможно даже представить. Вот благодаря таким добавочным буквам и может существовать дополнительный, сокрытый от непосвящённых текст законов.

Драконт на упрёк в излишней жестокости своих законов отвечал, что для мелких преступлений справедливым наказанием является смертная казнь, а для преступлений действительно значительных, он, как ни бился, не нашёл более существенного наказания. Так что законы-де получились у него не то чтобы слишком жестокие, но несколько несправедливые.

Гуманизм нынешних законов напоминает мне человеколюбивые ухищрения производителей оружия: вот такими минами подрывать людей никак нельзя – варварство! – а вот такими взрывай, пожалуйста! Как же хорошо быть убитым правильной, сертифицированной пулей, и каково несчастному, пристреленному контрафактной, той, что со смещённым центром тяжести – жуть, а не смерть!

Куда нам до драконтовского прямодушия!

Древние законы, в которых прямо прописывалась возможность откупиться, были справедливее нынешних.

«Если с каждым из нас поступить по справедливости, то кто избежал бы порки?» – предупреждал принц Гамлет не только ведь о датском судопроизводстве.

Возможность подкупа делает закон снисходительным хотя бы к богатым. Ну и пусть милосердие начинается так несправедливо, лишь бы только начиналось.

Текст закона по природе своей похож не на прозу, но на поэзию, то есть предполагает некую свободу толкований.

Законодатель – поэт! Но не тот вдохновенный пророк, который пишет, что Бог на душу положит, но профессиональный литератор, умеющий подбирать наилучшие слова в наилучшем порядке.

В законе форма важна не меньше содержания.

Моисей получил Закон сразу готовым, написанным и отредактированным так, что буковки или там крючочка какого не изменить. А вот нам приходится трудиться, создавать свои сомнительные тексты, руководствуясь исключительно совестью и талантом.

Но всё равно получается текст, для которого применимы все приёмы и методы каббалы: тщательные подсчёты и толкования букв, все прелести юридической гиматрии.

Когда Минос, Эак и Радамант судили мёртвых, распределяя по степеням наказания или поощрения, вся жизнь подсудимого была как на ладони. Если нет тела, одна душа осталась, то каким фиговым листком ты, подсудимый, прикроешь своё преступное естество?

Когда жизнь человеческая является законченным произведением искусства жить, законченным высказыванием, то судить – одно удовольствие, есть все данные. Приговор так и напрашивается.

А когда человек ещё жив?

Вот мы оправдываем подсудимого, может быть, действительно невиновного в том, что ему здесь и сейчас инкриминируют, и отпускаем на свободу будущего убийцу. Мы не знаем, что через несколько лет он убьёт, он сам об этом пока не знает. Кто может рассчитать нагромождение случайностей на годы и годы вперёд?

Сколько ещё мы отыщем оправданий несправедливого приговора?

И снова вспомним о Свифте с его машиной, выдающей все возможные сочетания букв. В другой формулировке это теорема о бесконечных обезьянах, постулирующая, что абстрактная обезьяна, ударяя случайным образом по клавишам пишущей машинки в течение неограниченно долгого времени, рано или поздно напечатает любой наперёд заданный текст. Или не заданный!

А значит, рано или поздно у обезьяны получится идеальный закон или даже идеальный кодекс законов.

Теперь мы на деле, со всей ответственностью применяем свифтовский метод. С той только разницей, что никакой текст не признаётся окончательно негодным. Для Фемиды всё полезно, что в рот полезло. То, что не подходит для федерального закона, сойдёт для регионального или ниже.

Притча о законе – центральный эпизод «Процесса» Кафки. У притчи много толкований, и совершенно непонятно, есть ли среди них правильное, сколько среди них правильных, как могут одновременно существовать несколько правильных толкований, и почему бы им не существовать одновременно?  

Одно ясно: Кафка перечислил не все возможные версии – о каких-то умолчал, какие-то ещё не успели сформироваться, сформулироваться в довоенной Праге.

И надо проявить какую-то совсем уж отчаянную недобросовестность, чтобы попытаться распределить толкования по степени достоверности.

«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына».

Кто был юридически прав в споре Ахиллеса и Агамемнона, чем гарантированы права собственности, если эта собственность только что взята войной? Причём войной, которая ещё не кончена, то есть продолжает заниматься перераспределением активов.

 Мы разбирали на семинарах и другие контроверзы: спор Агамемнона с Клитемнестрой, Одиссея – с Аяксом и т. д. О, только попадись нам кто-то из греческих героев, мы бы без труда и с наскока разобрали его дело. Но теоретическая подготовка для того и нужна, чтобы мешать практике.

Не думайте плохо о юридических законах – физические ничуть не лучше.

***

– Если бы мы жили и судили в чистом беззаконии, то насколько всё было бы легче, проще и правильнее, – втолковывал мне мой преподаватель, видавший виды судья Рубайло, – но ведь нельзя отделаться от мысли, что законы где-то действительно существуют, и с нас когда-нибудь строго спросят за их ненадлежащее исполнение. Ведь незнание закона не освобождает от ответственности.

Служение закону стало моей идеей фикс. По ночам мне снилось неописуемое нечто; не знаю, почему, но я точно знал, что именно это и есть то беззаконие, на которое мы обречены, если только… Я просыпался, так не успев понять, что именно от меня требовалось.

Естественно, только вышедши из университета дипломированным юристом, я тотчас отправился  наниматься на работу в суд. Взяли безо всяких собеседований. «На те, Боже, что нам негоже» – с удовольствием отрыгнула меня корпоративная юриспруденция.

Среди судейских мало было таких, кто как я, добровольно, не по разнарядке.

То состояние, в котором пребывала отечественная судебная система, нельзя назвать иначе, как мерзость запустения. Привычные насильственные преступления не то чтобы были побеждены правоохранительными органами, но совершенно вышли из моды, устарели. На попавшегося грабителя полиция смотрела с некоторым удивлением и даже умилением: мол, откуда ты такой раритет, анахронизм на нашу голову выискался. Дорогого гостя, традиционного правонарушителя спешили напоить чаем, накормить печением. Ведь когда последний карманник, форточник отречётся от своего опасного и малодоходного ремесла, то полиции придётся пожирать самой себя, выявлять внутренних врагов, внутренних карманников и форточников.

Уже не стало буфетников, голубятников (крадущих бельё с верёвок), представителей других полупочтенных профессий. Чего ещё нам ждать от прогресса, от вырождения общества?

Где моя «малина», где цветущая сложность преступного мира?

Преступления стали неосязаемыми, исключительно мыслимыми, виртуальными, толкуемыми с той поразительной свободой, которая подрывала доверие ко всем без исключения толкованиям и толкователям.

Определения преступлений стали скользкими, что твой облепленный волосами обмылок на полу в общественной бане – попробуй подними!

***

Суд наш находился в близком к обрушению трёхэтажном здании, где раньше располагалась музыкальная школа. Над центральным входом красовались не до конца сбитые барельефы знаменитых композиторов, причём кувалда, прошедшаяся по лику Бетховена, придала ему несомненное сходство с председательницей суда Ларисой Ивановной Сурковой. В здании повсюду были изображения лиры, а также ключей – скрипичного и басового, перекрещенных на манер папских. Как будто нам тоже было дано вязать и решить.

В основном зале заседаний стояли два рояля – один чёрный, другой – белый, на которых адвокат и обвинитель раскладывали свои документы. Каждое заседание под председательством Сурковой начиналось с того, что она требовала очистить инструменты и вообще бережно к ним относиться. Остальным судьям, в том числе и мне, было абсолютно всё равно на невинные акты вандализма.

Я было занялся подсчётами, существует ли какая-то корреляция между тем, как распределились роли между сторонами процесса и приговором, но запутался в вычислениях и бросил бесполезное дело.

***

Это была редкая удача: нашему суду досталось дело о человеке, который пишет законы. Я готов был предпринять все возможные усилия, чтобы заполучить этого обвиняемого себе. Но, к моему удивлению, никто особо не претендовал.

– Рада, что хоть кто-то рвётся в бой, – ухмыльнулась Суркова.

К моему разочарованию, подсудимый оказался тихим идиотом, который либо совершенно невнятно изъяснялся по-русски, либо вообще был иностранцем и говорил на чуждом моему слуху наречии. С чего следователь решил, что те закорючки, которыми безымянный преступник усеивал любой попавшийся ему лист бумаги, являются буквами, тем более буквами, складывающимися в какой-то осмысленный текст, тем более, текст закона, мне было совершенно непонятно. Во время заседания секретарь неосторожно положила рядом с ним материалы дела, в кармане у подсудимого нашёлся карандаш, и бедолага получил своё за мелкое хулиганство и оскорбление суда.

***

Павел Игнатьев по прозвищу «Паштет» был мелким жуликом и закоренелым рецидивистом, после каждого срока он мыкался на воле несколько месяцев, попадался и дальше; всё шло по накатанной: это однообразие вдохов, выдохов тюрьмы успокаивало и самого фигуранта, и всю систему.

В этот раз его прождали больше года, но он так и не попался. На всякий случай арестовали, ведь не может быть, чтобы такой – и вдруг чист. На допросах он держался неуверенно, путался. И хоть ты все кулаки об него разбей, а ничего не помнит: ни времени, ни места. Привлечь его по какому-то нераскрытому делу? Ну да… На каждое десяток таких ухарей, претендентов. Преступлений – кот наплакал, преступников – хоть пруд пруди.

Я первый раз видел такое тонкое дело. Одна бумажка – протокол допроса, где из информации были только имя, фамилия, год и место рождения. Даже статью оставили мне на выбор.

И что мне с таким поделать?

Я попытался спросить совета у Сурковой. Куда там! Отмахнулась от меня, как от надоедливой мухи, и басовито хохотнула.

– Приговор будет оправдательным, – предупредил я Игнатьева.

– Да как же так можно?

– А за что тебе срок давать?

– За всё хорошее.

– Прямо так в вердикте и написать?

– Так и пиши.

– Нельзя.

– А отпустить жулика на свободу можно? – надрывался Паштет. – А обречь человека на такие муки совести, что врагу не пожелаешь – можно?

– Нет на тебя никакого закона.

– А ты найди!

Может, он издевается надо мной. Знает, что ничего на него нет, что полицейские поработали спустя рукава, вот и изгаляется.

В итоге я сваял такой текст приговора, такую тень филологии на плетень правосудия навёл, что никакая проверка никогда не сможет разобрать, за какие преступления и на основании каких доказательств осуждён Игнатьев. Только результативная часть была написана человеческим языком: три года тюрьмы.

Получите и распишитесь.

– Спасибо, начальник, – прокричал Игнатьев, когда его уводил конвой.

Опять-таки, всерьёз? Или издеваясь?

***

Это был политический преступник. Для начала он порадовал меня ещё советским анекдотом:

Посадили в тюрьму волка, лису и петуха. Стали они выяснять, кого за что.

Волк говорит: «Меня за грабёж приняли».

Лиса: «А меня – за воровство».

Петух тогда с нескрываемой гордостью: «А я – политический!» Все смотрят на него вопрошающе, и он продолжает: «Я пионера в жопу клюнул!»

На последней фразе подсудимый расхохотался и долго ещё клокотал страшным нутряным смехом.

– Политика – преступление сама по себе, вне зависимости от того, пытаешься ты разрушить существующий строй или укрепить оный. Потому что тот, кто активничает, ставя подпорки, желая уберечь, вернее всякого разрушителя накренит и, в конечном счёте, обрушит строение. Уж такая у нас изначально обречённая архитектура, такое конституционное устройство.

– То есть вы не отрицаете свою вину.

– Что значит «не отрицаю»? Никакой моей вины нет и быть не может. Преступен не я – преступны ваши законы, следовательно, я преступен по вашим законам, следовательно, полностью невиновен за отсутствием как события, так и состава преступления, следовательно…

Подсудимый прекрасно понимал, что тягаемся о его голове. Логика его была безупречна и вела прямо к виселице, но, кажется, это его нисколько не заботило.

– Я не могу не завидовать вам, молодой человек, гражданин судья! Вот я стараюсь, упираюсь, рискую, а вы, сидя на казённом месте, имея немалый оклад, делаете для демонтажа государственной конструкции куда больше и существенней моего. Вы, сами того не замечая, истребляете закон. Пояснить?

– Будьте так любезны.

– Я знаком с вашим предыдущим делом, ну тем, где вы так решительно и справедливо осудили несчастного жулика. Тихо, тихо, я знаю все ваши аргументы и не собираюсь их оспаривать. Мало того, я считаю, что вы поступили правильно, даже милосердно. Однако, имея преступников, но не имея для них преступлений, вы заставляете закон работать вхолостую, в несоответствующих его предназначению условиях. Всё у вас перекошено, и механизм, рассчитанный на строгие, по юридическому нивелиру, горизонталь и вертикаль, функционирует, но в ускоренном темпе расшатываясь, изнашиваясь, самоуничтожаясь.

Вот почему мне так досадно, что я попался. Я ведь и по духу, и по букве вашего закона самый настоящий, всамделишный преступник. Поглядят люди на мою казнь и решат: «Нет, зря говорят, что закон настолько ослабел, что никому не нужен и не страшен! Вон какого показательного злодея вздёрнули!» Так послужу я делу неправому и ненужному! А мой идеал – анархия, то есть исключительно внутренний закон!

Зря я думал, что мне легко удастся с ним справиться: он был законник почище меня. На любой судебный чих он строчил апелляцию, потом кассацию, приговор отменялся, неизбежно затевался следующий процесс – сплеталась дурная бесконечность судопроизводства. Дела то поднимались до Верховного суда, то спускались до районных, где регионы мелькали, как в сумбурных снах коммивояжёра. Любой судья, которому приходилось иметь дело с таким подсудимым, ещё долго потом любопытствовал, следил за судебными перипетиями, пока это не надоедало.

Закон работал усиленно, но безрезультатно.

***

А вот эта женщина действительно меня заинтересовала. Обвинялась она в злонамеренном и злостном нарушении авторских прав. Обвинения были не слишком внятными, даже абсурдными, зато суммы на возмещение ущерба – какими-то неправдоподобно огромными: и произнести трудно.

Авторские права на что? А вот тут интересно: на законы. То есть было у меня дело о самовольном авторстве новых законов, а тут посягательство на нынешние, действующие, те, по которым судим. Интересно!

– Вы хотите судить меня по моим же текстам? Знала бы раньше, – по-другому бы, помягче сформулировала соответствующие статьи. Сидеть неохота!

– То есть вы утверждаете…

– Разумеется. Все ваши законы – это их я написала. Вот этими самыми руками!

И начинала цитировать долго и без запинки.

Разбираясь с этим делом, я решил заглянуть в уголовный кодекс – уточнить, не перевирала ли подсудимая текст, а то это уже другая статья выйдет. И что? Раскрыв потрёпанный том, я не увидел ни одного слова, кроме тех, что были оттиснуты синим на семнадцатой странице, где красовался поплывший от влажности библиотечный штамп. «Эк её зачитали правоприменители», – усмехнулся я и пошёл по соседним кабинетам – спрашивать, кто одолжит судье УК.

Смотрели на меня как-то странно. Отшатывались. Как будто я спросил чего-то неприличное. Может быть, у судейских одолжить кодекс – это как поделиться чем-то интимным, предложить случайному знакомому жену, коня, трубку? Ладно, не буду больше травмировать моих сослуживцев.

Я пошёл в книжный магазин – в один, потом в следующий. Стоят, стоят нужные книги стройными рядами, стоят, плотно запаянные в полиэтилен, стоят так недорого стоящие, стоят – хоть украшай ими кабинет. Покупаю, пытаюсь разодрать упаковку ногтями – ничего не получается. Ножи для разрезания страниц вышли из обихода, а пора бы возвращать. Ну как-то управился с помощью кухонного.

И снова передо мной пустые листы. Ползарплаты истратил на покупки, пол-Москвы оббегал – никакой разницы: табула раса и есть табула раса. Продавцы в книжных прикидывались, что не понимают моих вопросов: «Ну вот такая книга. Нет, не бракованная. Если есть вопросы по тексту – обращайтесь в издательство». Стоит ли упоминать, что никаких выходных данных у книги не было.

Какая книга во времена расцвета религиозности считалась самой опасной, самой соблазнительной для доброго католика? Библия! Мирян, прочитавших Писание и возомнивших о себе и, что ещё хуже, о Господе, было уже не спасти, их приходилось жечь. Потому как Библию сжечь было нельзя.

Читавшие Библию затеяли в Европе реформацию и Тридцатилетнюю войну.

Самые опасные книги для юриста – это кодексы. Судья, неудовлетворённый комментариями, начинает искать Закон и теряет связь с Правосудием.

Мы судим не по Писанию, но по Преданию.

Странно, но за всё время учёбы, работы я так и не удосужился заглянуть в оригинальный свод законов – мне хватало учебников и методичек. Только столкнувшись с делом, которое непосредственно касалось текстов, я наконец-то поинтересовался.

Ладно, УК или ГК… А вот об этой книжонке наши учителя даже заикнуться боялись. Или брезговали. И если мне приходилось слышать, – не знаю, правдивые или нет, – рассказы о людях, державших в руках, читавших тот или иной кодекс, то Конституцию даже самые нелепые сплетни обходили торжественным молчанием.

Я попытался получить оригинальный текст законов от моей подсудимой, но она только удивилась.

– Откуда бы у меня мог бы взяться при себе текст? Всё отобрали, всё у вас, в материалах дела. Пересказать могу, но сам понимаешь, память ненадёжна.

И смеётся так вызывающе… Может, и раньше она не цитировала, а импровизировала.

В материалах дела были только куцые протоколы допросов, никаких иных сочинений.

***

Выходит, мы с важностью цицероновых авгуров ссылаемся на тексты, которые давно уже не существуют. А возможно, и не существовали никогда.

Какая у нас замечательная профессия!

Если тексты законов были, а потом как-то пропали, мы бы почувствовали некий ущерб.

Изначальное небытие законов – надёжнее.

Дуракам закон не писан, если писан, то не читан, если читан, то не понят, если понят, то не так.

Кажется, что обыватели, в отличие от нас, судейских, действительно что-то понимают.

***

Больше у меня уже не было таких интересных дел. Я втянулся в судебную рутину и начал делать карьеру.

Дмитрий Аникин