Дневные проблемы лучше всего решаются ночью. И наоборот. Но это не у всех. Судьба — такая капризная дама. И выдумщица.

Талгат сидел на складном дюралевом стульчике и смотрел вдаль вниз. Собственно, больше смотреть было некуда — одинаковая картина окружала его буквально со всех сторон, и от этого он был счастлив. Когда облака расходились, внизу проявлялись горы — сколько схватывал глаз. На юге они ещё круче забирали вверх, а с запада и востока постепенно мельчали, обрастали лесом, превращались из серо-чёрных в густо-зелёные и уплывали на север вниз в долину, где был его дом. Далеко, километров сорок отсюда. Картина эта была ему привычной много-много лет, он и похоронить себя велит здесь, так чтобы со всех сторон было небо, на краю обрыва под звёздами — между чернотой пропасти и продырявленного звёздами купола…

В четырнадцать он впервые поднялся туда. Вверх. В небо.  Встал на крыло, и лишь теперь, пожалуй, впервые остался с небом один на один — без всяких  летательных аппаратов, инструкторов, служб, приказов, тревог, страхов, желаний… он, наконец, слился с небом, и теперь их, действительно, никто не разъединит… всё. Почти три тысячи метров… на такой высоте он летал редко… больше брюхом по головам… он же штурмовик… хотя заканчивал училище истребителем… как раз 22 июня… в самом деле, к войне приготовили… через неделю он уже прибыл в часть по предписанию… отыскал майора… он так посмотрел на него, что лучше было не доехать или попасть под бомбёжку… но было как раз тихо и от фронта далековато… — чуть доносилась канонада. Майор долго крутил его предписание, бурчал под нос, смотрел на него — маленького, тщедушного, кривоногого – это от предков по обоим линиям, потомков Чингиз хана. Потом он долго и ожесточённо очинивал карандаш, бурча и матерясь, и, наконец, взорвался:

— Кой хрен они мне шлют таких,. . . .  Матюшкин!.. Матюшкин, твою мать! – заорал он вторично. Вошёл здоровенный, как бревно, краснорожий Матюшкин, — Отдай ему Колькиного «Ишака». – Он не стеснялся ни новичка, ни Матюшкина, и, доведенный до истерики обстановкой, нехваткой самолётов, боезапаса, горючего и, главное, пилотов, крыл на весь барак начальство, фашистов, судьбу… всё на свете — но легче не становилось… — Долго не пролетает. А преодолеет… хрен с ним. Пусть живёт. .

— Пошли, — мотнул головой Матюшкин. — Больше никаких указаний не будет. — это он знал, и дружески положил свою ладонь на лопатки новичка, покрыв разом всю спину Талгата. — Пошли, — прошипел он над остолбеневшим от приёма пилотом и слегка подтолкнул в спину. —  Вы, это… — он помялся… знаешь, ты того, не обращай внимания… потери большие… Иван, —  протянул он руку.

— Талгат. — отозвался новичок

— Ты из каких же будешь? Из татар?

— Наполовину… — ответил Талгат, и его глаза совсем превратились в щелочки, как у кота…

— А другая половина? — поинтересовался Матюшкин.

— Киргиз…

— Э… — Матюшкин махнул рукой…

— Что?

— Да он… ты не обижайся, он татар не любит… ему все — и киргизы — татары.

— Значит, мне повезло!

— Почему? – удивился Матюшкин

— Меня только наполовину будет не любить…

— Да, ладно…

— А чего? Вот полсамолёта дал… – продолжал усмехаться новичок

— Ты откуда знаешь?

— Догадливый…

— Это правда… не плоскости — решето… – согласился Матюшкин

— Ничего. – поразмыслил вслух Талгат. — Всем начинать трудно…

Часто в своей жизни он ловил себя на том, что видит нечто, чего и не было в помине, как живое, — просто настоящая картинка, и он сам в ней, внутри… бывало летит и думает совсем о другом, потом очнётся вдруг: «Что это со мной?!» Или встречу какую-то предстоящую, даже в небе, так распишет себе внутри, что удивительно просто — всё до мелочей, а потом выходит на самом деле, точно, как ему представлялось, так и было… и сколько раз это его выручало в жизни, да не в жизни, а в судьбе… сколько раз из-за этого жив остался: когда соображать нет времени, будто по писанному всё делал… вот эти секундочки и выручали — опередить пулю, которая в тебя летела… а твоя в него ушла на миг раньше. Вот и всё. Вся философия. “Просто, как два пальца обписать …” — это ещё от отца поговорка осталась… а больше ничего и не осталось… если б хоть в ауле жили… а тогда бы ему до неба не добраться… мама говорила, что он в горах никогда не плакал, таращился на звёзды и всё. Если б лётчиком не стал, в муллы бы пошёл, или в художники… очень уж художественно всё представлял себе… может, и в писатели даже… только бы грамоте маленько, конечно, подучиться…

Он даже поёрзал на стульчике, так ему неловко стало от  воспоминания момента, когда увидел тот израненный в бою И-16-ый… он же сам на удивление всех, а главное, майора, в первом же боевом вылете сбил фрица… на том, на дырявом…

Да… майор-то сгорел потом скоро. Слишком зло воевал… на глупости попался… зло воевать нельзя… сам он всю войну без царапины прошёл…  вот ползуба нет — это память о вынужденной посадке на поле… штурмовик тяжёлый… да и то: зарос обломанный зуб от пчелиного молочка… совсем зарос… всю войну ни царапины… никто ж не верит… да он никому и не рассказывал… зачем? Матюшкин вот с ним три года рядом был… тоже потом списали… хороший был пилот… думал туго, а реакция будь здоров… хорошо летал…

Талгат обернулся назад на свой любимый пчелиный городок и опять порадовался, что так ловко придумал: и в небе, и сам себе голова, и деньги делает спокойно — на жизнь хватает. Даже очень. А что ему ещё. Вот тут небо: лучше не придумаешь… и никто не достанет… сам, в свободном полёте…

Да в свободном. Только свобода дорогая больно. Он провёл рукой по седой жёсткой шевелюре и уставился в облако под ногами… такая привычная глазу картина успокаивала его. Что-то сегодня накатило… потому что время такое… пчёлы спокойные… и погода тихая… осень уже… осень… он поёжился… тогда к Матюшкину тоже осенью ездил первый раз…

От  электрички до торца лётного поля… не больше километра. По платформе вперёд из первого вагона… на кой хрен ему машина… не любил он этой суеты и подхалимства…Потом вдоль колючки по тропинке вплотную к железной дороге, с повисшими на проволочных шипах гирляндами раскисших и снова высушенных обёрток пломбиров, пече­нья «Привет» и «К чаю», выброшенных из вагонных окон, и важно расхаживающих ворон, возмущённых скудным рационом пассажиров.

Сошёл здесь, на последней станции, и уверенно направился на КПП, как объяснили, ориентируясь на красного кирпича водонапорную башню.

Вот там он её и встретил на тропинке — оторопел просто, такая красивая женщина шла навстречу — с ума сойти! Волосы смоляные, глаза зелёные и грудь…  Он тогда не заговорил даже — задохнулся, — посторонился только. Это после уже их Матюшкин познакомил:

— Позволь, Лия, я тебе своего фронтового товарища представлю:  герой и всё прочее, а летает, как Бог… — они потом поженились через два месяца. Она уехала к нему в город, а училище вздохнуло свободно… очень её любили там, в гарнизоне… но… боялись… три раза она за пилотов замуж выходила. И все три её мужа там же и погибли. Рок. Один  водокачку эту красную  плоскостью зацепил… опытный ведь пилот был… другой самолёт перегонял и рухнул в болото — еле нашли, и не так далеко от дома, километров двести… так и не поняли, что случилось, почему…  ухлёстывали-то за ней многие, но она в отношения не вступала. Распишись — тогда другое дело… а третий вообще по-глупому погиб… птица в двигатель попала в сопло… может, растерялся, а, может, говорят, ревновал её очень и пить начал…

Зачем их судьба свела? Не могли они, видно, не встретиться в жизни — это тоже знак: на узенькой тропинке. Значит, надо это было. Обязательно надо…  но недолго прожили вместе. Она ушла скоро, сказала:

— Я тебе горе только принесу… ночь-то ночью, да ещё ведь день потом прожить надо!.. И рожать не буду. Мне нельзя больше замуж — я тебя люблю, потому и ухожу.  Я чувствую. А то и тебя погублю…— что она про себя знала — никто теперь не поймёт…  И умерла скоро. Совсем молодая. Тридцать с хвостиком. Он думал тогда, что умом тронется. Как глаза закроет, так она тут, рядом, прижмётся грудью сбоку, и всё — никакого мира вокруг… Она третья его жена была. Все умерли. Ему тогда и показалось, что это неспроста. Он горевал очень. Хотел понять что-то… тосковал, злился, что при жизни не понял, не спросил… да она бы и не сказала, вернее, не знала, и сказать было нечего…  А потом подался к ней на родину — только там никого у неё, оказалось, нет. Помнил, что она толковала Белоруссия, Белоруссия, а он-то её только сверху видел, Белоруссию… Вспышки да вспышки, рёв да дым, переправы на боку, огонь и чад… что ж там немцы натворили!.. Лучше б не ездил… как будто вчера всё… её родители в гетто погибли, она одна у них была… бабку с дедом бомбой уложило, дом сгорел… да всё местечко их сгорело… а кого немец не добил, свои пришли посажали, как шпионов, бывших в оккупации на территории врага. Ну, как их всех,  татар, в предатели записали… а когда вернулся, лет семь не женился. Вообще думал не женится. Но сына очень хотел… а женщин то и так было у него, сколько хочешь. Чего они в нём находили? Сам удивлялся!  Ни лица, ни фигуры… форма, да ордена! Ну, при деньгах, конечно! Герои-то на дороге не валяются. Должности ему всякие высокие в республике подсовывали, а ему что? Надо, так надо, только не держался за них…

И когда Лия умерла, стал крепко поддавать и крепко думать: может быть, в них обоих что-то такое война стронула, что с ними жить нельзя?! От неё мужья погибают, от него – жёны. Может, это через них жестокость войны вылезает теперь! И он, как всегда, закрывал глаза, и такое в память лезло — просто картинки живые, что на фронте видел, да ещё им и дописанные… самому жить тошно становилось…

Но свела их судьба всё же — проверить, наверное… да переоценил Господь их возможности. Эгоизм-то к себе тащит, а любовь сверху видит… таких, как Лия не доводилось ему встречать никогда… так… один раз в жизни. И осталась она непобеждённой, — вот что… думал он… как я — не подбитая ни разу… слишком одинаковые мы…  а после неё все пресными казались и плоскими… по всем статьям — доски… нет, куда там жениться!

И, наверное, прав он был? Ну, что вот теперь: сидит здесь, и нет на свете места лучше для него. Именно для него. Он же должен был, наверное, птицей родиться?! Здесь в горах его зачали и родили здесь, и отца здесь забрали, и мать с тоски здесь зачахла, а его-то зачем тогда судьба оставила? Через ад провела и оставила… его ж опять совсем недавно на должность звали — ну, чучело ряженое им нужно — орденов до причинного места и звёзд этих и свои, и братских стран… и он бы там на должности с этими трупаками одутловатыми в серых костюмчиках совсем спился. А тут вот… он открыл глаза и смотрел, как то исчезает под белым пухом облака вершинка под ногами, то опять выталкивается, будто вверх поднимается, а облако по ней, по всем склонам и расщелинкам сползает, клочья свои теряет… смешно так, по-детски…

Он тогда не летал уже и места себе найти не мог… Лия ушла, и  он летать не стал. Звал её, просил, говорил, что теперь не летает и ничего с ним не случится, а она, будто чувствовала: – «Нет»! И всё. И правда — умерла. Он только через три месяца узнал… в Африке пропадал, «друзей» учил воевать… тогда его будто первый раз в жизни на землю завалили… штурмовики-то — смертники, в общем… это все знали…  долго не держались… близко больно до земли, а там ненависти у фрица и злобы тоже хватало, но всё же тогда, в небе, преодолел, а тут — всё!  «Господи, где судьба только ни носила»!  Да, да, да. И сам тогда твёрдо сказал, что всё, больше жениться не будет… видно, столько жестокости из войны вынес, что с ним рядом жить невозможно… теперь-то уж точно не женится. Сын большой… опять же, без матери вырос… на его руках… нельзя больше… хватит…

Он как-то стал вычислять, на сколько лет у него война затянулась, если всех умерших считать, и страшно ему стало. Там на войне страшно не было, а тут — стало. Там у него такая ненависть была, что ему всё, что с ним будет, накануне пропечатывалось в мозгу. Бог что ли вёл? А тут он растерялся…

Матюшкин, когда вытащил-то его к себе опять, не зря сначала замахал на него руками:

— Ты всегда ненормальный был… потому и выжил… если уж Бог, так, может, он сохранил тебя нарочно, чтобы ты свой род продолжил… — А потом? Потом он тоже засомневался, — Чёрт его знает, Талгат… Может, ты прав: так нас война отравила, что мы ядовитыми стали… хотя внешне вроде нормальные ребята… я же вот живу с женой, может, и внуков дождусь.

— Ты из другой породы… сам знаешь… – грустно возразил Талгат

— Враньё это всё, — процедил  Матюшкин и положил две огромные свои ладони себе на голову. — Я вот этих ребят летать учу, а сам думаю, как бы они тогда с нами были?! У тех, кто угнетает, надежды нет. . . ты же знаешь: без надежды летать нельзя…

— А жить? Гюзель же на пятнадцать лет моложе была. Родинку сковырнула. Не нарочно. Случайно. Ты, Иван, представить себе можешь такое — родинка… подмышкой где-то… и всё… три месяца… и нет человека… вот: сына мне оставила…  — он пил, не пьянея, и говорил, говорил… раз в несколько лет он прилетал сюда, к другу, и они по нескольку дней не выходили из дома, оставляя после своих встреч горы бутылок…— мне, Иван, виделось однажды, как делят на чистых и нечистых… я сидел там, у себя на облаке, и представил, что  я — Бог, и мне теперь надо делить… а внизу-то  плывёт облако и видно сквозь него плохо… что если сослепу поделю неверно?

— А ты когда по головам летал только в плохих стрелял?

— Знаешь, Иван, лучше не думать… ты сам огромный и вопросы у тебя на весь свет… вы, русские, целый мир этим заразили…

— Отравили, — поправил Иван. — Только на облаке всё равно не усидишь…

— Усижу! — возмутился Талгат.

— Совесть загложет… тебя особенно… вот ты вниз и спикируешь…

Когда приходило время прощаться, он уходил один на электричку, не позволял провожать себя и в середине тропинки, в том самом месте, где встретил её, останавливался, ломал ветки окрестных кустов и втыкал их шалашиком в землю прямо у шпал. Зачем он это делал и что ему виделось, он бы и сам передать не мог, но потом в пустом вагоне он с завистью смотрел на ребят и девушек с гитарами, на толстых женщин с тяжёлыми сумками и думал, что ни за что не поменялся бы с ними… — «там на моём облаке…» и он каждый раз вспоминал всё, как сейчас — на дюралевом стульчике, будто в кресле пилота, высоко в горах, дававших ему полное ощущение полёта.

Михаил Садовский