Капниста я прочёл и сердцем сокрушился

Зачем читать учился.

Такое двустишие Капнист поместил в начале своего сборника. Всё было сделано не без некоторого лукавства – мол, писать эпиграммы на Капниста нет никакой нужды: он и сам прекрасно справляется.

А вот так Капнист отзывался о собственных переводческих заслугах:

Никто не мог узнать из целого партера,

Кто в «Сганареве» смел так осрамить Мольера.

Но общий и согласный свист

Всем показал, что то Капнист.

Идеал сатирика задал Свифт: великий умник, мучимый чёрной меланхолией; смех, от которого беспросветная тоска бытия становится ещё безнадёжнее. Внешне Капнист не таков: бойкий, неунывающий малороссиянин, частенько вместо едкой сатиры готовый отделаться добродушной ухмылкой в духе стихов, приведённых выше. Но уж таково ремесло сатирика, что само по себе отравляет кровь, портит характер, чтобы тем вернее подвести под монастырь.

В «Первой и последней сатире» Капниста так много стандартного негодования против обычных пороков, что места для поэзии вроде как и не остаётся. В тексте дан весь перечень общественных бед и неустройств, кочующий по негодующей литературе ещё со времён Ювенала. Имена лихоимцев, плутов, дурных поэтов – мартиролог, который, кажется, невозможно оживить. Но, читая сатиру, понимаешь, что многие из тех, кто упомянут в ней, восстанут из своего классицистического небытия, чтобы вдоволь покуражиться в комедии «Ябеда».

Но и в сатире не всё скучно, обычно и неподвижно на старинный манер:

И все на свете сем, как в вольном маскераде,
Не в обычайном им, не в свойственном наряде,
Закрывшись масками, подложный кажут вид,
Пока ещё не весь в них истребился стыд.

Закружились бесы разны… Нет, определённо в этой сатире было что-то помимо примитивного морализаторства. Какой-то живой абсурд.

Монархиня легко могла попрать Луну,
Монархов примирить, искоренить войну,
И легче б силою вселенну покорила,
Чем из числа людей глупцов искоренила.

Главной бедой современного общества Капнист считал глупость. Мнение, характерное для эпохи Просвещения.

Таким образом получалось, что людские пороки неистребимы, и правы те, кто говорит, что ненавидящий пороки ненавидит людей…

А самое главное: императрица не виновата в обставшем российском зле. Что поделать – везде глупые люди!

Везде, где кущи, сёла, грады

Хранил от бед свободы щит,

Там твёрды зиждет власть ограды

И вольность узами теснит.

Где благо, счастие народно

Со всех сторон текли свободно,

Там рабство их отгонит прочь.

Увы, судьбе угодно было,

Одно чтоб слово превратило

Наш ясный день во мрачну ночь.

«Ода на рабство» имела конкретную цель негодования – это было закрепощение Екатериной украинских крестьян. Кроме общей бесчеловечности порабощения Капниста возмущало ещё и то, что дело было проделано с обычной российской безалаберностью, доводящей ситуацию до абсурда – в перепись, которая велась с необъявленной целью, попадали случайные люди: родственники, гости, наёмные рабочие, мимопроходящие.   Некоторые специально просили занести их в список, ожидая от этого каких-то государственных льгот. Когда реестр был сформирован, попавшие в него навеки распрощались с личной свободой.

А потом Екатерина разрешила россиянам не называться рабами. Вместо этого было предложено гордое наименование «верноподданного».

И Капнист написал «Оду на истребление звания раба», где не скупился на лесть, благодаря императрицу за истребление рабства как такового. Зачем писать прямолинейные сатиры, когда можно писать такие оды!

Рассказывали, что Екатерина так отозвалась на оду Капниста: «Вы-де хотите уничтожения рабства на деле… Довольно и слова!» Сомнительно, чтобы императрица заговорила с такой откровенностью.

Россия, дождавшаяся просвещённого века Екатерины, так и бурлила всяческими новыми идеями. Создавались творческие союзы, печатались журналы. Наука и искусство стали считаться областями, достойными приложения сил гражданина и патриота.

Николай Львов был русским Леонардо да Винчи: архитектор, художник, инженер, поэт, мыслитель. Литературно-художественный кружок, собиравшийся вокруг Львова, включал в себя в первую очередь свояков – Державина и Капниста; кроме них, входили Хемницер, Левицкий, Боровиковский – люди, чьи имена остались в истории России.

Никто из них не был в прямом смысле слова оппозиционером, но независимость мысли и моральная чистота делали из них людей, малопригодных для общественной жизни, оттесняли от столбовой дороги российской государственности.

Свободолюбцы были обязаны своим появлением Екатерине, но как же под конец царствования им стало рядом с ней неуютно. И пусть никто из кружка Львова не повторил судьбу Новикова или Радищева, но вряд ли кто-то считал себя застрахованным от такого исхода. Свобода была всего лишь царской милостью, даруемой ненадолго и невсерьёз.

Свою лучшую вещь – комедию «Ябеда» – Капнист не решился ставить при жизни «матушки-императрицы».

Для своего друга Львова Капнист устроил весьма романтическую историю. Дело в том, что Львов был влюблён в Марию Алексеевну Дьякову, сестру невесты Капниста. Девушку за Львова, человека без состояния, никогда бы не выдали, и Капнист решился: по дороге из дома на бал завёз Марию Алексеевну в церковь, где уже ждал Львов, там их быстро обвенчали, так что новоявленная г-жа Львова явилась на бал только с небольшим опозданием. Дальше интересней: жена боится сказать родителям о тайной свадьбе, а мужа отсылают по служебной необходимости в длительную зарубежную командировку. И два года родители подыскивали дочери достойную партию, а она подыскивала способы отвадить женихов. Всё закончилось благополучно: Львов вернулся разбогатевший и за него согласились выдать его жену.

Это была первая проба пера Капниста-комедиографа.

Вспоминал ли историю женитьбы Львова Пушкин, когда придумывал сюжет «Метели»?

Капнист был украинцем, и это было для него важно. Он был предводителем дворянства Миргородского уезда и неустанно хлопотал за своих земляков перед петербуржским начальством. Но, к сожалению, у Капниста не хватило дерзости войти в русскую литературу «хохлом» – Миргороду пришлось ждать Гоголя.

Не удивительно, что комедия «Ябеда» была запрещена к показу после четвёртого представления, – удивительно, что она вообще попала на сцену.

Существует исторический анекдот, согласно которому присутствовавший на представлении комедии Павел I, будучи возмущён происходящими в пьесе беспорядками, приказал немедленно сослать автора в Сибирь; однако, ближе к финалу, когда порок на сцене был побеждён, отдал новый приказ: автора вернуть и наградить. Капнист получил чин статского советника, что соответствовало армейскому полковнику. Пьесу, правда, всё равно было приказано из репертуара театра изъять. Во избежание неправильных толкований: не все же так прозорливы, как государь!

Любую власть в России можно поддеть на нехитрый крюк: объяснить, что показанные пороки были раньше, при предшественниках, а теперь у нас в государстве одни законность и благоустройство. То есть первые четыре действия пьесы – это при матушке Екатерине, зато пятое, где все получают по заслугам, – это при Вас, Павел Петрович.

Нашлись отечественные критики, которые, посмотрев представление «Ябеды», не постеснялись заявить, что коррупция – это влияние иноплеменное, завозное, – в частности, французское… Такое вот низкопоклонство перед Западом. И тут у нас первенство отнять хотят.

«Где суд, там и неправда», – раз и навсегда определил русский народ особенности отечественной юриспруденции. У Капниста был процесс относительно смоленского (по другим источникам – саратовского) имения, процесс изначально ясный и понятный, который в процессе процессуальных действий, предшествующих и последующих подаче искового заявления, имеющего целью начать процесс, смог так запутаться и переплестись сам с собою, что во избежание дальнейших неприятностей Капнист был вынужден отказаться от своих законных прав. Махнув рукой на солидное имение (две тысячи душ – не шутка), Капнист засел писать «Ябеду». Правильно говорят: поэту всё на пользу.

                                 законы святы,

Но исполнители – лихие супостаты.

На самом деле в пьесе неустанно проводится мысль, что для любой несправедливости найдётся оправдывающий её закон. А непрерывное законотворчество, продолжающееся и поныне, не оставляет шанса найти хоть одну незаконную несправедливость. Герои пьесы рассуждают, что:

надобно такой закон прибрать,

Чем виноватого могли бы оправдать.

И прибирают, всегда прибирают. Как заметил кто-то из героев: «Законов столько… Указов миллион».

Бери! Большой в том нет науки.

Бери, что только можно взять,

На что ж привешаны нам руки,

Как не на то, чтоб брать! Брать! Брать!

Мздоимство показано в пьесе не как инициатива отдельных лиц, а как система. Можно сказать, как система судопроизводства или даже система управления. Уничтожь российскую коррупцию – и что останется от государства и общества? Одна сплошная добродетель, не знающая, что ей делать на безлюдье.

Бывало, кто уж раз возьмёт твою казну

Взамену совести, то уж солгать стыдится;

Теперь хоть от тебя, как прежде, всяк щечится,

Хоть всяк обеими постарине берёт,

Но если дело где доходит до хлопот,

И ежель туго где прийдёт стоять за другом,

То он и с кошельком вильнёт направо кругом.

Взяточники сожалеют о патриархальных временах, когда соблюдались хотя бы неписанные законы и торговля правосудием была честной.

А для нас эпоха «Ябеды» – это ещё блаженные, невинные времена. Мы читали о судах Диккенса и Кафки, наблюдали и наблюдаем за показательными и нет процессами в современных судах. В сплошном обставшем абсурде правосудия осталась одна человеческая реальность, одна осмысленная статья – коррупция. То есть кривду можно получить и так, и так – и платно, и безвозмездно, но правда!  Правда дорого нам обходится. Единственная надежда, что возьмут! А взяв, не обманут, и между виновными вдруг да оправдают невиновного.

                …надобно и мне поторопиться

 Следы вчерашнего присутствия прикрыть,

 И бахусов кагал в судейску превратить.

Классицизм требовал от автора соблюдения трёх единств: времени, места, действия. Обычно это были лишние путы, наверченные теоретиками на свободную драматургию. В случае «Ябеды» единство места заостряет сатиру: зала суда располагается в частном доме судьи Кривосудова, там же даётся дикая именинная пьянка, там же происходят все ухищрения нечистой семейной жизни. Всё одно к одному.

В дым пьяные судейские во время лихой карточной игры подбирают нужные для процесса законы и вырабатывают решенье. Кто-то компенсирует проигрыш, кто-то удваивает выигрыш. В азартной игре всё решает Фатум, в суде – Закон, это если не играть на верное. Вот и приходится передёргивать статьи или карты.

Имена у героев комедии говорящие: Добров и Прямиков против Кривосудова и Хватайко – дань классицизму отдана. Но в именах незначительных персонажей Капнист позволяет себе полную свободу: чего стоят фамилии членов гражданской палаты –   Бульбулькин и Паролькин. А с ними ещё и серьёзные ребята – Атуев и Радбын.

Прямиков после долгого отсутствия приезжает в дом к своей любимой девушке, которую зовут Софья. Не только такой завязкой повлиял Капнист на «Горе от ума»: «Ябеда» с её вольным, иногда грубым русским языком недаром была прочитана Грибоедовым.

Но если в доме сем дерзнёшь ты дочь любить,

И если вздумаешь её ты мужем быть,

То я тебе божусь, что эту тяжбу нашу

Решу тем, что тебя как чорта окарнашу;

И по миру пущу без носа, без ушей.

Эти слова Прямиков бросает в лицо своему сопернику в тяжбе и в любви к Софье Праволову. Наконец-то у положительного героя, пусть и написанного не без сусальности, прорывается собственный голос.

Действие идёт к тому, чтобы плут и ябедник восторжествовал, а честный человек был осуждён, но всё дело переменяется вмиг. В роли бога из машины в пьесе выступает Сенат. Плута арестовывают.

Но полного торжества добродетели не видно. Праволова арестовали не за то, что он творил в пьесе, а за какие-то преступления, нам неизвестные, в том числе убийства; судейские чиновники, которые устраивали махинации с правосудием, опасаются ревизии, но пока все на своих местах. И не так страшен чёрт…

Впрям: моет, говорят ведь, руку-де рука;

А с уголовною гражданская палата,

Ей-ей, частёхонько живёт за панибрата;

Не то, при торжестве уже каком ни есть,

Под милостивый вас поддвинут манифест.

Частная справедливость нужна только для того, чтобы черней подсветить никуда не девшуюся Ябеду.

Клин клином вышибается, произвол – произволом. И когда жена судьи Кривосудова обрушивается с жалобами на несправедливость по отношению к несправедливым судьям, нельзя не признать за ней некоторой доли правды:

Сенат уверился? Сенат нас обвиняет?

Да кто ж нам взятки дал? Кто нас изобличает?

Без права, без суда честь тронуть, осуждать,

Ограбить, разорять, страмить нас, убивать!

<…>

Да что, что он Сенат? Да что, что сенаторы?

Прямиков, еле спасшийся от суда, в финале пьесы планирует породниться со своим неправедным судьёй. Не подразумевает ли это следующую пьесу, которой уже никак невозможно быть комедией?

Что такое ябеда? Кляуза, клевета, неправда? Любое толкование правильно и неполно. Ябеда – это весь общественный строй. Ябеда – это то, что потом побоялся назвать в «Истории одного города» Салтыков-Щедрин и обозначил «Оно». Только Щедрин пророчил приход, а Капнист ясно понимал, что вот оно, тут, всегда было и никуда не денется.

Свою комедию Капнист писал о взяточниках, а получилось произведение сложное, иногда абсурдное, неоднозначное, до сих пор важное, до сих пор живое.

Дмитрий Аникин