Когда ей вручали знак почёта – с эмалькой, крепкий, основательный, компактно исполненный знак¸ едва ли бы предположила, что лет через шестьдесят дальний её, очень дальний, степень родства не восстановить, родственник, — сочинитель, писавший в частности о ней, некогда знаменитой певице, эссе — будет продавать его.

Вернее – попытается сначала.

— А удостоверения нет к нему? – спросит деловитая Лена, давнишняя знакомая, подруга жены, фотографируя документы из архива певицы.

Сидя рядом на диване, на каком и раскладываются ветхие, выцветшие бумаги, покрытые письменами или печатными литерами, Саша, притащивший-таки деревянную шкатулку, долго хранимую мамой, а теперь совершенно бесполезную, ответит:

— Нет, Лен. Всё здесь, что осталось.

Она фотографирует быстро, связанная с аукционами, вообще же – корректор в издательстве, и знак откладывает.

— Его отдельно знакомому антиквару покажу. С удостоверением дороже пошёл бы, конечно.

Тускло посверкивает латунная фурнитура мюнцкабинета, расположенного на тумбочке.

Лена – редкость для женщины – нумизмат, Саша, с детства пойманный на монетный крючок, не решается смотреть её коллекцию, боясь вспышек зависти.

…в недрах Союза клуб нумизматов собирался раз в неделю, по воскресеньям, и был период — происходило это в церкви, давно поменявшей ракурс бытия; старейшины занимали столы, одна из них была дама, и новички ходили смотреть не столько на кругляши, имевшиеся в арсенале, сколько на неё саму…

Лёша, муж Лена, сидит за компьютером, обычно говорливый – молчит, работая.

Кругленький, называют за глаза – весь такой округло-уютный, доброжелательный.

Слоистой кажется небольшая квартира: много картин и фото, мебель, тесно стоящая, боками соприкасается, и Саша, выложив ещё пластмассовую табличку с двери квартиры певицы, говорит, устраиваясь поудобнее:

— Вот это может ещё… Табличка с двери.

— Ага. Там бумаги в основном. Как ты думаешь: лучше всё одним лотом?

…певица, получающая медали, её Аида, раскалённо-прекрасно бушующая на сцене Большого.

Певица, напрочь лишённая тщеславия, не позаботилась о славе в грядущем, живя бездной искусства, помнят теперь только специалисты.

— Лен, понятия не имею. Я ж никогда этим не занимался.

— Ладно, решим. У меня знаешь, меню двенадцатого года было – ресторанное, чуть вином залито. Мне предлагали за него тысяч пятьдесят, а через аукцион – за сто ушло. Никогда не знаешь, что там пойдёт.

Стол, между диваном и сидящим за компьютером Лёшей, заставлен вазочками с конфетами, чашками, тарелочками.

— Она вам родственница – певица эта?

…гимназия в Калуге, консерватория в Питере, дебют в Одессе.

Начало двадцатого.

— Да, Лен. Но я не установлю сейчас – какая. Маму, она приехала в 1955 году учиться в Москву, прописала у себя, отец к певице ходил брать уроки пения, вот так там и познакомились.

— Да, плетутся отношения орнаментом.

Картины на стенах. Портрет молодой женщины.

Одна из дочерей?

Они похоронили одну из, и Саша, маму не в силах пережить, внутри будто всё порезано, даже боится представить, какой петлёй захлёстывает родителей, переживших ребёнка.

— Ага. Документы… они понимаешь, для мамы какую-то ценность представляли. Для меня? Ну, я родился в год её смерти, назван в честь неё, и первые десять лет жил в её квартире. Я как-то связан с ней внутренне. А уж для ребёнка – эти бумаги и просто… Выбросит же. Пусть в коллекцию лучше попадут. Да и деньги… Сама понимаешь.

— Понимаю, конечно.

Лена перекладывает бумаги, сортируя.

— Это совсем плохо идёт. Подожди, попробую на другом фоне.

Она комбинирует, снимает ещё раз.

Знак отложен: тугой и компактный он лежит, словно гордясь собой.

— Ещё мебель осталась, но это не хотелось бы продавать.

— Какая? Получилось.

Горкою слоистой лежат документы.

— Буфет, шкаф, зеркало. Массивны, хороши, все в завитках.

Зеркало от пола до потолка, поблёскивая мощным стеклом, с целым фронтоном наверху, отражало стольких людей, вбирая. Певицу в том числе. Родителей – без которых не жизнь, а яма. А буфет и шкаф, бок к боку, стоят в комнате: массивны и изящны одновременно, и столь богато украшены, что в детстве каждый завиток казался тайной.

— У меня смотри – какой есть.

Жест Лены – в коридор, частью виден из комнаты.

— Шкаф, без единого гвоздя сделан, особая технология. Весь разбирается.

Он темновато-красный, наполненный книгами…

Леша активно нажимает клавиши.

Странно, что ничего не говорит.

Мелькнуло тенью – заходил раз по пустячному делу, и Лёша вдруг показал виртуозно из дерева вырезанного, отлакированного осетра:

— Сделал, смотри. А то вкуса уже не вспомнить.

Художник вообще: рукодельный, чем только не украсил жильё – ажурное витьё кухонной атрибутики.

— Да, шкаф интересный.

Лена укладывает в шкатулку документы.

Знак остаётся.

— Каких времён шкаф-то?

— Начала двадцатого.

В окне – многослойные верхушки тополей вяло шевелятся под ветром.

— Саш, ну всё. Дальше ждём вызова от них, вместе съездим, сейчас отошлю фотки, какое-то время проверять будут: автографы там, и проч. А знак уже сегодня покажу. Думаю, возьмут.

Саша встаёт, шкатулку убирает в пакет, с которым прибыл.

— Лёш, ты чего ни слова не сказала?

…Брунгильда, исполняемая певицей, запускает живое серебро волшебного звука.

— Саш, да срочная работа.

Кадры бегут по монитору.

Обмениваются рукопожатием – Саша с Лёшей, конечно, не кадры, эскадры на вас…

В коридоре, прощаясь, Лена повторяет про ожидания.

— Не скажу, сколько времени. У меня бывало – неделя, бывало – месяц.

— Хорошо, Лен, спасибо.

— Да пока не за что…

Лифт, замедленный и важный, будто выполняет министерскую работу; двор уютный – фонтанчик не большой, увенчанный целующимися голубками.

Сколько проходил здесь?

Сколько раз бегали на площадку с мальчишкой своим, когда малышом был, промелькнули тринадцать лет.

Кадры мелькают – Лена и Лёша любят путешествовать, в одной Италии раз пятнадцать были, ветвятся улицы маленьких городов, и, как-то раз, когда заходил, рассказывало про Монако.

Монако-знака.

Или изнанка?

Двор здесь скатывается вниз, словно растекаясь машинами и людьми, и упирается в не широкую улицу.

В какой-то непонятной, словно янтарной плёнкой затянутой бесконечности, певица солирует, не предполагая, как может быть связана с сочинителем, дальним родственником, не представляя, как и все будущего, взрываясь страстью в Аиде, пока ткутся, ткутся, летят, стирая колёсиками часовых механизмов всех нас годы и годы…

Александр Балтин

 

 

Иллюстрация — картинка, создана с использованием ИИ