Плач сотворите, но благо да верх одержит!

Дело происходит в Сицилии. Старый человек бредёт вдоль берега моря и размышляет о судьбе.

Поэт всегда находится в каком-то межеумочном состоянии – он не может не заметить знаки судьбы и не в силах познать их до конца.

Есть взгляды простецов и богов: тех, кто судьбы не замечает и тех, кто её знает. Для них-то всё и пишется.

«Вот мне напророчили смерть под рухнувшей крышей дома. И надо же было на старости лет стать бездомным! Как, однако, совпало!

Пора уже отправляться к поддонным богам. Жить в дряхлости тяжело и бессмысленно. Но и подыгрывать судьбе, заходя в дома богачей, сложенные из тяжёлых брёвен, я не собираюсь.

Зевс ведь тоже драматург! Так пусть придумает, как и Эсхила умертвить и судьбу удовлетворить. Я бы придумал. Нехитрый фокус!»

Во время этой речи орёл ловит черепаху, поднимается высоко в воздух, ища камень, на который можно бросить добычу, чтобы разбить ей панцирь. Хвалёное орлиное зрение не помогает: птица замечает блестящую лысину старика, принимает её за обтёсанный морем булыжник и швыряет черепаху.

«Ну, можно и так, – успевает подумать Эсхил. – Панцирь черепахи – её дом. Я бы постеснялся вставлять в текст такую детскую шутку».

Эксод.

Древние, которые любили всё расставить по своим местам, говорили: Еврипид изображает человека таким, каков он есть, а Софокл – таким, как он должен быть. С Эсхилом так просто не разделаешься, его никаким метким афоризмом к месту не пришпилишь. Он изо всех рамок выламывается.

Вячеслав Иванов, Фаддей Зелинский и Иннокентий Анненский поделили между собой переводы античной трагедии. Профессору Зелинскому достался Софокл, Анненский переписывал Еврипида по собственному образу и подобию.

Эсхилу повезло больше всех.

Вячеслав Иванов был одним из первых в России, чьи поэтические переводы были действительно поэтическими переводами, а не ямбическими пересказами или вольными переложениями.

Общим местом филологии стала мысль о том, что писатель пишет для своих современников, а нам, позднейшим читателям, достаются только объедки с барского стола. Читайте правильные комментарии, не обращая внимания на изначальный текст!

Но поэзия дышит, где хочет.

Эсхил говорит с нами напрямую, нуждаясь в помощи комментаторов, но готовый обойтись и без всякого посредничества.

Так ли уж всякие древние греки дороже Эсхилу, чем читатели, зрители из XXI-го века?

Можно не понимать многих реалий, о которых идёт речь, но если текст гениальный, то он вывезет, он произведёт нужное впечатление.

Что-то вроде драматических, трагических сценок писали и до Эсхила. Но он был первым, кто почувствовал, что такое театр.

Эсхил был мастером зрелищ. Он ввёл в обиход яркие, крупные маски, он изобрёл котурны, он придумывал бесчисленные спецэффекты: чего стоит одна проваливающаяся в недра земные скала в финале «Прометея прикованного». А ещё Эсхил был хореографом, ставившим танцы хора, композитором, сочиняющим музыку для песен хора. А ещё Эсхил был режиссером и актёром.

К шекспировскому «Весь мир – театр» можно добавить: «Весь театр – Эсхил!»

Искусство занято тем, что пытается внести некую гармонию в хаос. Это процесс долгий, муторный, не всегда поступательный, не нами начатый и, будем надеяться, не перед нами закончившийся. Предшественники славно потрудились, и мир, в который мы явились, далёк от первоначального неустройства. И теперь даже не всегда сразу поймёшь: это такая замысловатая гармония или хаос, искажённый настолько, что на нечто умышленное и злонамеренное умышленно и злонамеренно похож.

Эсхил был одним из тех, кто имел дело с хаосом изначальным, неискажённым, ещё дымящимся. Хаосом как он есть.

И различие между хаосом и гармонией было для Эсхила явным и ощутимым.

Вообще мироздание устроено не слишком сложно. Эсхил трезво сознавал эту роковую простоту, от которой не увильнуть ни в какую софистику.

Герои Эсхила примитивны, как будто они живые люди, а не литературные персонажи. Это потом Еврипид занялся искажением человеческой натуры в угоду публике.

Психология – выдумка поэтов, чтобы читателю, зрителю не скучно было, чтобы занять воображение демоса сочувствием.

Во времена Эсхила пытались разъяснить, утвердить роль актёра в пьесе. Нужен? Не нужен? И что это вообще за отдельный голос?

Сейчас нам непонятна роль хора. Голос бога? Идеальный зритель? Расщеплённое сознание автора?

Блаженный Августин писал: «Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю».

За пределами этого очерка: я знаю, что такое хор.

Ясно одно: с тех пор, как из драматургии исчезли хоровые партии, театр утерял главную составляющую своих смыслов, стал развлечением и только.

Хор отвечал за политическое единство и единство веры. Хор создавал из зевак соучастников действа, из толпы – народ.

Мой голос: слать глашатаев по городу,

Поднять тревогу, весь народ собрать к дворцу.

 

Не так! Убийц на месте мы накрыть должны,

А путь в палаты голый нам проложит меч.

 

Мы время тратим, а над думой мудрою

Убийцы потешаются. Они не спят.

 

Совета не найти мне, как нам действовать;

Но лучший всех советник – кто творит дела.

Слыша крики убиваемого Агамемнона, аргивский народ не безмолвствует, а мудро рассуждает, теряя время.

Эсхил был первым, кто стал писать на гомеровские сюжеты, сам он называл свои трагедии «блюдами с гомерового стола».

Новизна сюжета, напряженная интрига прельщают варваров. Мыслящий человек стремится ещё раз обдумать те священные предания, которые на современный лад называются культурными кодами.

Мужа за море слали:

Мужа взамен приемлют

Лишь доспехи, да пепла горсть

В погребальном ковчеге.

<…>

Враг богам, кто кровь лиёт,

Не жалея.

Война у Эсхила перестаёт быть по-гомеровски привлекательной. У Гомера Приам и троянские старейшины, взглянув на Елену, понимают: да, есть из-за чего сражаться. У Эсхила такая сцена невозможна. Гомеровские сюжеты для того и брались, чтобы быть переосмысленными.

Из участников Марафонской битвы мы хорошо помним двоих: того, кто, едва одолев дистанцию бега, упал замертво, донеся весть победы Афинам, и того, кто долгие годы царил на афинской сцене, чья дистанция не окончена до сих пор и чья весть обращена не только к городу, но и к миру.

Ничего по сути не меняется. Человек как был понукаем, понуждаем разными богами в разные стороны, так и остался. Налево пойдёшь – Аполлон прогневается, направо – эринии. Человек всегда виноват, и всегда доставшаяся ему кара – заслужена.

Читайте Эсхила, чтобы не забывать простую истину:

Что здесь не грех? Всё – грех!

Эсхил писал о первых и последних вопросах бытия, не отвлекаясь на красоты стиля.

Поэзия нуждается в тех, кто называет лопату – лопатой, вечность – вечностью, гармонию – гармонией. А то поэты половой распущенности, душевной расхристанности не стесняются, а вот серьёзности и пафоса стесняются, как будто чего-то постыдного.

Поэзия не исчерпывается лирикой. Есть ещё трагическая, комическая, эпическая, священная поэзия – всё то, чего так не хватает современной литературе.

Эсхил вопиюще нелиричен.

А лирика что?

Подсунутых в сбыт монет

Поддельный блеск меной стёрт…

По просьбе Юрия Любимова Бродский заново сочинил хоры к еврипидовской «Медее». Так появился один из самых сильных текстов Бродского. Античность придаёт мощи поэзии.

Как тут не пожалеть о том, что Любимов не выбрал для постановки Эсхила. Вот когда от песен хора могли бы содрогнуться стены и рухнуть крыша театра на Таганке.

Бродский был неочевидным наследником Эсхила.

Прометей отнял у людей дар предвиденья и дал им знание примет будущего.

Но какой способен смертный

Разгадать коварство бога?

Кто из нас легко и просто

Убежит из западни?

Прометей принадлежал к поколению титанов, тех, кто близок и соприроден хаосу, а Зевс учреждает гармонию. Гармония в зевсовом изводе становится тиранией и смертью, а прометеев хаос – последнее напоминание о живом деле, о созидании! Противоречия движут сюжет трагедии и всю остальную человеческую историю.

Романтики приняли Прометея за своего. Бунтарь и богоборец, терпящий страшные муки, начал свои бесконечные странствия по романтическим поэмам.

Как обычно, романтизм с его поверхностным и восторженным взглядом на вещи ничего не понял в античных реалиях. Трагедия «Прометей прикованный» не является самостоятельным произведением, она – часть трилогии, завершала которую недошедшая до нас трагедия «Прометей освобожденный». Силы хаоса и гармонии приучались сосуществовать и даже содействовать.

Как-то Эсхил смог распутать узлы, разрешить противоречия.

Нас к добру небесного насилья

Нудит благостный ярем.

Нынешний прометеев огонь – ядерная энергия.

Трагедия учит пониманию того, что боги злы и умению использовать божественное зло во благо.

Нет для современной поэзии более насущной задачи, чем воссоздание, пересочинение «Прометея освобожденного». Пока Прометей страдает, прикованный к скале, а Зевс не знает, что угрожает его власти, да и всему миропорядку, – нет и не может быть нам всем покоя.

Античная трагедия не занималась текущей политикой полиса. Для этих целей достаточно было комедиографов с их площадным остроумием на злобу дня. Единственным непосредственным откликом Эсхила на текущие события стала трагедия «Персы».

Нет преграды, чтоб сдержала

Натиск полчищ многолюдных…

По всей видимости, Эсхилу, участнику греко-персидских войн, самому было непонятно, как удалось победить. Шутка сказать – такая махина, двунадесять языков. Какой греческий бог помог одолеть?

Ответы, который даёт Эсхил, внушает надежду.

Свобода оказывается сильнее деспотии.

Сверхдержава уничтожает сама себя, забывая о границах возможного, забываясь в самонадеянности.

Боги сражаются на стороне малых батальонов.

«Семеро против Фив». Чтобы восстановить свои легитимные политические права, Полиник идёт войной на родной город. Трагедия вооружённого противостояния закона и патриотизма.

«Просительницы» – трагедия о данаидах, убежавших из Египта, где их насильственно принуждали к браку. Конфликт египетского варварства и эллинской цивилизации, варварства и цивилизации вообще.

Вполне себе феминистического толка пьеса.

«Орестея» – юридическая трилогия. История мести заканчивается судом над Орестом. Мнение судей о вине, невиновности разделяются поровну. Но богиня Афина кладёт на весы свой белый камень. Оресту не вменяют в вину убийство матери. Месть заканчивается.

Классический приём ἀπὸ μηχανῆς θεός – бог из машины не был у Эсхила единственно возможным способом как-то распутать узлы сюжета. Это была сцена, к которой действие сводилось, ради этого явления бога всё, собственно, и затевалось.

Получается, что не храмовые действа, а отправление правосудия – вот дело, где соучаствуют человеческое и божественное.

Нет никого, кто был бы так же щекотлив, как политики. Сцена суда Ареопага, которым завершалась «Орестея», вызвала неудовольствие тех, кто хотел реформировать афинское судопроизводство. Может быть, именно из-за этого Эсхилу пришлось покинуть Афины.

В античности считалось, что комическое должно существовать от трагического отдельно, но не совсем. Трагическая трилогия превратилась в тетралогию, когда к ней присоединили  сатировскую драму, полную живых, непристойных шуток.

Сатировские драмы Эсхила до нас не дошли, но иронию, юмор можно найти и в трагедиях.

Ведь когда б супруг

Все раны принял, сколько их молва начла, –

Дырявым просквозило б тело неводом.

Клитемнестра перед делом шутит. В измученном Прометее что-то осталось от неутомимого остряка. Недаром Власть и Сила называют его хитрецом, каких мало.

Власть

Надень ему их на руки и молотом

К скале прибей покрепче, не жалея сил.

Гефест

Я не сижу, и дело, видишь, движется.

Власть

Сожми потуже, чтоб зазоров не было,

А то искать лазейки не его учить.

Как жалко выглядит власть или даже Власть, когда она суетливо и настырно указывает исполнителю, как надо делать дело. Тут ударь молотком, тут закрепи цепь. Такая власть, в конце концов, даже палачу надоедает.

И часто восстание начинается не с прометеев, а с палачей.

Да, и с Прометеем можно найти общий язык, примириться, а вот с палачом разговаривать не о чем…

При жизни Эсхил восемнадцать раз был победителем Великих Дионисий.

Свою последнюю, девятнадцатую победу, Эсхил одержал над Еврипидом в комедии Аристофана «Лягушки».

Нечего и нам спешить за модой, чтобы увлекаться легковесными пьесами Еврипида. Время движется кривыми тропами: были и ещё будут времена Еврипида, но сейчас нужен Эсхил.

Итоговый вывод эсхиловской трагедии – оптимизм.

К разумению Добра

Зевс ведет путем скорбей,

Научает болью нас …

Нас ждёт «Прометей освобождённый»!

Нам просто некуда деваться: «Прометей освобождённый» будет написан!

Дмитрий Аникин