В день 120-летия великого французского поэта, эссеиста, писателя, журналиста, мужественного летчика, гражданина, страстно любившего Родину, изобретателя, философа – маркиза Антуана де Сент-Экзюпери, хочу вспомнить его Молитву.

Очень надеюсь, что его безсмертная, чудная, добрая и грустная сказка «Маленький принц» известна многим. Как и «Планета людей»…

Но прежде Молитвы – из его работ и писем, в частности, из письма матери, нежно и горячо любимой:

«Париж, лицей Сан-Луи, 1918

…Читал библию: какое чудо, какая простота, какое величие стиля и часто – какая поэзия. Заповеди, занимающие добрых двадцать пять страниц, – шедевры законодательства и здравого смысла. Все законы морали поражают своей продуманностью и красотой: это великолепно.

Есть ли у вас «Притчи Соломона»? А «Песнь песней» – какая прелесть! В этой книге есть все, иной раз даже пессимизм, куда более глубокий и куда более правдивый, чем у писателей, подражающих этому жанру в угоду моде. Читали ли вы «Екклезиаста»?»

…Ах, милый, милый юноша!..

Пройдет немало лет, почти вся, отпущенная ему жизнь, и – в Записной книжке:

«24-12-43

Рождественская ночь.

В поместье Ла-Моль у дяди Эмманюэля помню изумительный вертеп: ясли с овцами, лошадьми, быком; а еще там были пастухи, и ослик, и трое царей-волхвов, каждый вдесятеро выше лошади, а главное – запах воска: он для меня неотделим от всякого праздника… Мне было пять лет.

Благодарность, возносимая миром за рождение крошечного ребенка, – как это поразительно! Две тысячи лет спустя! Род человеческий сознавал, что должен взрастить чудо, как дерево растит свои плоды; и вот он весь стеснился вокруг чуда – какая в этом поэзия!

Цари-волхвы… Легенда или история? А до чего красиво!»

Встречаю, читая любимого Поэта, и горестное:

«Стоит только подрасти, и милосердный бог оставляет вас на произвол судьбы».

«…Безнадежно влюбиться – не значит потерять надежду. Это значит, что соединишься с любимой лишь в бесконечности. А по пути – негаснущая звезда. И можно отдавать, отдавать, отдавать. Как странно, что я не могу обрести веру. Можно безнадежно любить бога: это как раз по мне. Солем и григорианский псалом.

Церковное пение – совсем не то, что мирское. В нем есть что-то морское. Я часто об этом думал. В сороковом году, перед отъездом из Лиона, я как-то в воскресенье пошел в Фурвьер, поднялся на холм. Шла (вечерня?). Было холодно. В церкви безлюдно, один только хор. И я в самом деле почувствовал, что я внутри корабля.

Хор – это был экипаж, а я – пассажир. Да, прячущийся ото всех пассажир -заяц. Мне казалось, что я прокрался туда незаконно, обманом. И право же, я был восхищен.

Восхищен чем-то несомненным, чего мне никогда не удается удержать» (Письмо Х., Алжир, конец 1943 г.; здесь и всюду курсив мой – Л.В.)

Однако здесь же: «Чтобы выразить то, что я хочу сказать, мне, повторяю, не найти иных слов, кроме тех, которые относятся к религии. Я понял это, перечитывая своего Каида. Смысл этого трудно облечь в слова, но не случайно возникают эти повозка, дорога и обоз для вожатого вожатых. И ничего, ничего другого я не понимаю».

Убежденное: «Моя духовная культура – наследница христианских ценностей» соседствует с неоднократным: «моя внутренняя религия», «неписаная религии, которую исповедую». С признанием: «Будь я верующим и окончись это время «необходимой и неблагодарной работенки», я бы мог жить только в бенедиктинском монастыре Солема, где под сводами разливается григорианское литургическое песнопение» (письмо генералу Х., 1943). С очевидным – о «религиозной жизни», «представляющей лишь одну из форм жизни духа (хоть, может быть, духовная жизнь неизбежно должна привести к религии)».

* * *

Позволю еще из этого письма, где Экзюпери буквально кричит:

«О, на свете есть только одна проблема, генерал, одна-единственная – вернуть людям духовный смысл, духовные заботы. <…>

Поймите, невозможно больше жить холодильниками, политикой, балансами и кроссвордами! Совершенно невозможно. Невозможно жить без поэзии, без красок, без любви. Достаточно услышать крестьянскую песню XV века, чтобы почувствовать, как низко мы пали».

Сегодня – и нас угораздило, и – «У нас ничего не осталось, кроме голоса робота-рекламы  <…> Два миллиарда человек не слышат больше ничего, кроме роботов, не понимают ничего, кроме роботов, два миллиарда человек становятся роботами. <…>

И вот теперь перед нами стоит только одна проблема, одна единственная: снова открыть, что есть жизнь духа, более высокая, чем жизнь разума, единственная, могущая удовлетворить человека. <…>

Жизнь духа начинается там, где сущность единства осознается выше компонентов, его составляющих. Так, любовь к домашнему очагу – чувство, неизвестное в США, – уже есть проявление жизни духа…»

И как же невыносимо страшно сознавать, что мой народ, моя страна низведены до жажды цивилизации на западный манер! Антуан де Сент-Экзюпери, человек западной культуры, спрашивает: «А куда идут Соединенные Штаты? Куда идем мы сами в эпоху всеобщего бюрократизма? К человеку-роботу, к человеку-муравью, к человеку, мечущемуся между каторжным трудом на конвейере и игрой в карты. К человеку, оскопленному в его творческом могуществе, не способному уже создать в своей деревне ни нового танца, ни новой песни. К человеку, которого кормят поделками стандартной культуры, как быка сеном…»

Страшно сознавать:

«Нас удивительно ловко оскопили. И вот мы наконец свободны. Нам отрубили руки и ноги и позволили идти, куда мы хотим. Но я ненавижу эту эпоху, в которой под гнетом всеобщего тоталитаризма человек становится тихим, выдрессированным и покорным животным».

Ведь и «мы наконец свободны». И у нас – «Обреченному предлагают на выбор петлю или кол, и я в восторге от этой свободы выбора!..»

Там же, в письме генералу Х. (июль 1943), Экзюпери говорит: «Мне безразлично, убьют меня на войне или нет. Что останется из того, что я люблю? Я говорю не только о людях, но и о традициях, о неповторимых интонациях, о каком-то свете духовном».

* * *

Экзюпери не чужд признанию важной роли церковной жизни, обрядовости. Так, он пишет: «В средневековых деревнях течение времени имело смысл. Человек там был звеном в цепи поколений, и благодаря церкви мертвые присутствовали в его жизни. Мертвые – как звенья непрерывности. А наши мертвые – это пустые клеточки». С болью: «Я говорю об этом потому, что как раз после моего приезда здесь разбилось трое парашютистов, но их словно и не было: их попросту вычеркнули из списков и дело с концом».

Но и замечает: «Если девушки идут в лес, кюре доволен, так как вскоре будут крестины»; «Прислужница в храме, чересчур озабоченная сбором платы за стулья, рискует позабыть, что она служит Богу»; «…тот, кто обеспечил за собой место пономаря или сторожа в построенном соборе, уже побежден. Но тот, кто вынашивает в сердце мечту построить собор, – победитель. Победа – плод любви. Только любовь знает, чье лицо вылепить. Только любовь направляет. Разум чего-то стоит лишь на службе у любви».

Знает Экзюпери и «этих жирных прелатов, которые, между прочим, превратились сейчас в коллаборационистов», вопрошая: «…разве они годились в хранители христианской цивилизации с ее культом вселенского?» Знает, что «Бог бывает в церкви не всегда»…

И с какой болью! – «Разве я виноват, что на любом божестве заводятся паразиты? Что собор возводится из таких же камней, что и бордель?» (Записные книжки)

Стоит прислушаться:

«Сетуя на отсутствие энтузиазма у своих приверженцев, всякая духовная культура, как и всякая религия, изобличает самое себя. Долг ее состоит в том, чтобы воодушевить их. То же самое, если она жалуется на ненависть противников. Ее долг – обратить их в свою веру. А между тем моя культура, которая некогда могла противостоять гонениям, воспламенить своих апостолов, сломить ярость врагов, освободить порабощенные народы, сегодня не сумела ни воодушевить людей, ни обратить их в свою веру».

О разрушении духовной культуры на Западе; об «эгоистической буржуазной демократии», что становится «легкой добычей фашистского режима»; о превращении людей в груду камней, а могущих составить, будучи объединены внутренне, – Собор; о необходимости возрождения духовной культуры – как же глубоко и образно! – в заключительных главках «Военного летчика». Писала неоднократно об удивительнейшем произведении, где – мучительные картины «нелепой войны», поражения, приговоренности к гибели, бессмысленных, казалось, полетов, сопротивления вообще, эвакуации людей и пр. Страшный огонь по самолету над Аррасом и – Прозрение, Откровение, Символ Веры великого француза, гражданина Планеты людей! Строки о победе и поражении, равенстве и братстве, уважении и любви. Об осознании, обретении, утверждении своей Сущности! О неотделимости себя «от своих», Общности, Ответственности! Об истинной Свободе!

Позвольте – подробнее, несколько цитат:

* * *

«…Веками моя духовная культура сквозь людей созерцала Бога. Человек был создан по образу и подобию божию. И в человеке почитали Бога. Люди были братьями в Боге. Этот отблеск Бога сообщал каждому человеку неотъемлемое достоинство. Отношение человека к Богу ясно определяло долг каждого перед самим собой и перед другими людьми.

Моя духовная культура –  наследница христианских ценностей. Чтобы постичь архитектуру собора, надо задуматься над тем, как он построен.

Созерцание Бога служило основой равенства людей в силу их равенства в Боге. И смысл этого равенства был ясен. Потому что равными можно быть только в чем-то. Солдат и командир равны в своем народе. Равенство становится пустым звуком, если нет ничего, что связывало бы это равенство.

Я понимаю, почему равенство, которое было равенством прав Бога, выраженных в личностях, запрещало ограничивать восхождение отдельной личности: ведь Бог мог избрать ее в качестве своего пути. Но так как речь шла также о равенстве прав Бога на личность, мне понятно, почему личности, каковы бы они ни были, выполняли одни и те же обязанности и подчинялись одним и тем же законам. Выражая Бога, они были равны в своих правах. Служа Богу, они были равны в своих обязанностях.

Я понимаю, почему равенство в Боге не влекло за собой ни противоречий, ни беспорядка. Демагогия возникает тогда, когда, за отсутствием общей меры, принцип равенства вырождается в принцип тождества. Тогда солдат отказывается отдавать честь командиру, потому что честь, отдаваемая командиру, означала бы почитание личности, а не Нации.

Моя духовная культура, наследуя Богу, основала равенство людей в Человеке.

Я понимаю, откуда происходит уважение людей друг к другу. Ученый должен был уважать грузчика, потому что в этом грузчике он почитал Бога, чьим Посланцем грузчик являлся наравне с ним. Каковы бы ни были ценность одного и посредственность другого, ни один человек не имел морального права обратить другого в рабство: ведь Посланца унижать нельзя. Но это уважение к человеку не приводило