Обзор рассказов российского писателя

Аркадия Макарова

Теперь, когда мы научились летать по воздуху как птицы, плавать под водой как рыбы, нам не хватает только одного: научиться жить на земле как люди.[1] 

Бернард Шоу

В правде – сила таланта. [2]

Н.Г.Чернышевский

Творчество Аркадия Васильевича Макарова [3] – это фактически реалистическая картина жизни россиян в 80-90-х и последующих годах ХХ века. Жизни не приукрашенной, не прилизанной, не вычищенной, словно грунтовка живописного полотна, а такой, которая есть на самом деле. Это оттого, что жизнь глубока и разнообразна своей многосторонностью. Сколько бы писатели не изображали её, — всегда останется, что рассказывать. И сколько бы они ни трудились,- всей жизненной полноты им не охватить:  будут представлены только какие-то отдельные страницы жизни из некогда созданной Создателем вечной книги бытия.

Рассматриваемые произведения А.Макарова в значительной степени несут на себе отпечаток нового перестроечного времени и литературы его осмысления.

«Перестройка» вызвала распад основных ранее существовавших литературных  течений.  В каждом из них причины угасания были разные: кризис «официоза», затем, так называемого, «новомировского» литературного потока.[4] Но общими стали: отказ от прежних ценностей, казавшихся прочными и незыблемыми, а также, как ни парадоксально, относительная свобода слова.

В начале «перестройки» представители «новомировского» направления, «эстрадной поэзии», диссидентского самиздата, активизировались.  У руля страны оказались «шестидесятники» либерального и неолиберального толка. Сначала пошли в печать «Дети Арбата», «Зубр», «Белые одежды», «Ночевала тучка золотая», потом Домбровский и т.д.,   Солженицын, эмигрантская литература, А. Зиновьев…

От бывшего «новомировского» лагеря ждали новых литературных шедевров. Ведь, если в условиях цензуры его представители сумели создать значительную литературу, то в эпоху долгожданной «гласности», перед ними, казалось бы, возникли неплохие перспективы. Но ничего подобного не произошло.

Все успехи «новомировского» крыла ограничились в основном публикацией ранее (еще в 60–70-е гг.) написанных, но не напечатанных в своё время литературных произведений. А ничего заметного, созданного в период «перестройки» и позже, тем более на современном материале, не появилось.

«Искусство живёт принуждением и умирает от свободы», – писал Андре Жид.[5] Очень многие авторы, включая Андрея Тарковского, высказывали подобные мысли. Похоже, что судьба русской литературы подтверждает эти суждения. Тоталитарные 30-е годы дали в литературе действительно художественные шедевры: «Тихий Дон», «Жизнь Клима Самгина», «Егор Булычов и другие». «Мастер и Маргарита», «Хождение по мукам», «Петр I», – это всё было создано в обстановке несвободы. А что из перестроечной литературы можно поставить в один ряд с ними?

Действительно, свобода и либеральные идеи не привнесли в искусство ничего  чрезвычайного, гениального. А что касается реалий исторической жизни и судеб литературы в условиях свободы и несвободы, то об этом афористически сказано еще поэтом Серебряного века Георгием Ивановым: «И вперемешку дышим мы/ То затхлым воздухом свободы/ То вольным холодом тюрьмы».[6]

Как известно, на «новомировском» литературном потоке негативно сказалось то, что теперь это направление превратилось из оппозиции в официоз. Оно заняло место прежней, так называемой, «секретарской литературы», стало литературно-идеологической обслугой власти. Для художественной системы, которая была «по определению» оппозиционной, такая перемена общественной роли оказалась катастрофической.

«Шестидесятники» быстро утратили ведущее место в литературном процессе, несмотря на то, что их кредо было иное —  решать серьёзные социальные и нравственные вопросы. Они были уверены, говоря словами Е.Евтушенко, что «поэт в России – больше, чем поэт».[7] А теперь литератор в России в большинстве случаев превратился в автора «проектов», приносящих деньги, не более.

Кризис не обошёл стороной и «деревенскую прозу».[8] Она была в оппозиции к системе все годы хрущевской оттепели и брежневского застоя. И, когда грянула перестройка, то «деревенская проза» осталась в оппозиции и к новой власти, к тем антиценностям, которые начали внедряться в общественное сознание.

Когда начались 80-е гг., перестройка и гласность, все идеологические опоры литературы были испытаны на прочность, и ни одно из течений не выдержало экзамена. В условиях современного литературного и идеологического раскола размылись объединительные скрепы, возникли новые писательские группы по интересам.  Одни писатели очень остро реагировали на возрастающую бездуховность общества, других устраивает привнесение элементов бизнеса в творческую жизнь, третьи вообще ушли в мир фантастики.

Начиная с 90-х гг., в нашу жизнь возвращаются произведения, созданные на протяжении всего ХХ века. Воздействие на читательское сознание «возвращённой литературы», особенно, эмигрантской, было сильным. Когда-то, в 60-е годы, А. Солженицын в романе «В круге первом» пророчески написал: «Слово разрушит бетон». [9]

Так и случилось.

В «Жизни Клима Самгина» сказано: «Предатель становится героем».[10] В литературе стала модной «ненормативная лексика», художественность текстов зачастую подменяется «физиологическим» реализмом, этаким современным «литературным шансоном».

Кстати, часто мы заблуждаемся и понимаем под словом «шансон» музыку сомнительного качества.  Тем не менее шансон – это и  Шарль Азнавур и Джо Дассен, и Окуджава и Высоцкий, Визбор и Галич, Гребенщиков и Макаревич, Утесов и Изабелла Юрьева,  и т.д. Федор Достоевский, сидевший в Омской каторжной тюрьме в 1851—1854, в «Записках из Мертвого дома» цитирует, так называемый, босяцкий, или «рваный» жанр, вызванный повышенным интересом в обществе к миру отверженных людей, которые в те времена в публицистике и художественной литературе изображались как жертвы социальной несправедливости, либо как носители бунтарского духа.[11]

***

Исследователи недоумевают, в чём же дело, почему так резко изменился типаж главного литературного героя?  Ответ на этот вопрос мы и находим в творчестве Аркадия Макарова, в его «литературном шансоне». Здесь, как и музыке, есть народный фольклор, сюжетность, связь с конкретными жизненными ситуациями, переживания людей криминального мира, которые не обделены элементарными человеческими чувствами. Конечно, автор не воспевает ни жестокость, ни убийства, но такие персонажи и сцены присутствуют в рассказах. Почему писатель остановил своё внимание именно на них? Да потому, что изменилась сама жизнь, люди стали другими в поисках средств к существованию.

Аркадий Макаров — это художник, имеющий личный опыт предъявления своих счётов суровой действительности.

Юность писателя, разухабистая и преисполненная максимализма, была доверчива к советскому укладу. И его раннее увлечение литературным творчеством, поэзией тому свидетельство. Затем, как свидетель разрушения страны, инженер по профессии, он на какое-то время отходит от активного писательства, которым жил и продолжает жить, сочетая, с трудом «на износ», что на стройках, что в ПТУ, что на различных монтажных работах.

Творчество А.Макарова, видимо, все еще остается недо­осмысленным. Причин видится две. Первая: имеющая место несоразмер­ность жизни писателя жизнедеятельности литературных исследователей его текстов. И вторая, — очевидно, еще не отошли мы на достаточное историче­ское расстояние, чтобы в полной мере понять и трезво оценить мрачную трагедию 90-х годов. В его рассказах интуитивно чувствуется, что писатель хотел нам сообщить о ней нечто важное, только ему явленное и объяснимое.

В его произведениях нет славословия. Сюжеты и персонажи – это единое художественно-мировоззренческое обращение к читателям, и их нужно рассматривать целостно. Несмотря на сложные жизненные условия, автор раскрывает сущность человека не столько как общественно значимого субъекта, а как средоточие его доброй воли к жизни.

В большинстве рассказов опыт выживания в нечеловеческих условиях пропущен через призму художественного восприятия, жизненного контекста, в котором и осуществлялась судьба всей страны. Читая тексты, замечаешь, что автор выяснял для себя вопрос: можно ли сохраниться человеком в нечеловеческих условиях? Энергия его любознательности живёт и буквально выплёскивается со страниц многих знакомых ему самому историй.

Наблюдается некоторая перекличка в изображении человека труда, его стремления ответить на вызовы времени с интонациями рассказов В.Шукшина, В.Герасина; чувствуется, что А.Макаров стремится понять  жизненный строй, логику его существования.

Не знаю, возможно, писатель, заявляя, что он не уверен в действенности своего дарования, говорит это в силу житейской скромности или самокритичности. Но даже поверхностный взгляд на его творчество позволяет увидеть в нём самобытного прозаика. Да,- его повести и рассказы не претендуют на художественную исключительность, не являются открытием, однако, их можно смело рассматривать в ряду значимых произведений современной реалистической литературы. По крайней мере, такие его работы, как «Утренняя мелодия», «Такая короткая жизнь…», «Детские молитвы», «Красный сок смородины».

Как он выразился в беседе: «Моя проза грубая. Жизнь такова, потому что такова». Но, не давая заблаговременно макаровской прозе оценку, в общем скажем, что она, проза, есть, и художественность, причём, не показушная и не крикливая, в ней присутствует. Об этом свидетельствуют лирические отступления, пейзажные зарисовки, метафоричность характеристик персонажей, наличие ярких сцен и диалогов и т.п.. А суровая ли она, «грубая» или лирическая, — судить читателям.

***

Прочитав почти три десятка сочинений, — рассказов, эссе, миниатюр, — сразу же бросается в глаза, что каждое из них не плод фантазии. Их особенность в простоте и, вместе с тем, в глубине проникновения в   смысл жизни. Автор, как живой свидетель и участник истории страны, описывает многие ее страницы сурово, дерзко, порой цинично, но всегда правдиво.  Из множества наблюдений Аркадий Макаров складывает знакомую и объективную картину нашего времени.

Преимущественно повествование в рассказах ведётся от первого лица. Более того, в отдельных, автор открыто указывает на автобиографичность. Их даже в какой-то степени можно отнести к мемуарным или дневниковым записям. Они посвящены   таким воспоминаниям, например, об отце, детстве, или о перестроечном периоде, в связи с которыми «лучше не поддаваться ассоциациям», когда самому автору довелось «перебиваться с киселя на воду», когда началась игра в суверенитеты. «Берите, сколько проглотите!»- густо зудел над тушей самый старший гнус, пахан арбатской дворни. И хватали, и жрали, и не давились… Вместе с Государством стали ветшать, осыпаться прахом его мускулистые силы – моногородки», где жил и трудился автор.

«Безденежье опрокинуло меня на самую низкую ступень соци­альной лестницы. Падать, правда, было не высоко, но ощутимо больно. Зарплаты мне больше никто не гарантировал, да и гоно­раров тоже, — рыночные отношения! Свободное плаванье результативно только при поп