1

Раблезианство есть ощущение шаровидной жизненной избыточности, готовой в любую минуту, прорвавшись, истечь смехом — хоть над смертью…

Бахтин, исследующий бездну карнавальной культуры, называет демонстрацию события сущностью карнавала: лопнула капсула официальности, и брызгами золотится подлинная жизнь.

Разгадки смерти не будет, но, включаясь в карнавализацию всего, мы высмеем её, как смеёмся над проделками шутов.

…пляска смерти, длящаяся повсеместно, не зрима, но ощутима чрезмерно: представьте сколько похорон происходит в этот миг!

Полифоничность — это больше к Достоевскому, мешавшему пласты речевые и жизненные так, что не разделить их, склеенные всё той же играющей жизнью.

Бахтин выводил полифонию из диалога, анализируя громады Достоевского; и русская религиозность сама заставляла интерпретировать бытие, как сумму событий и субъектов.

Связанное не развязать…

Язык Бахтина брызжет соком, как жареное мясо, переливается, как самородки, играет, смеётся, ухает совою, проваливается в потаённые глубины, представляя такие возможности, о каких раньше и не слыхано было.

Рабле и Достоевский благосклонно взирают на толкующего их.

Холостое бытие пустых возможностей — лакуны зияний в данной яви, нуждающейся в коррекции настолько, насколько изобилуют в ней несчастные судьбы.

Памятник Бахтину в Саранске несколько заострён, и хотя карнавальный, опровергающий догматичность мыслитель сидит, кажется, он укоренён в небе — в месте обитания идей.

Памятник философу Михаилу Бахтину, установленный в сквере возле первого корпуса Мордовского университета в Саранске. Юлия Честнова / РИА Новости

2

Рабле обрушился на мир переогромленностью: ярой и яркой, неистовой, как война…кошельков и копилок, пёстрой, как нечто восточное: вон, мол, птица Рух, неся на спине слонов, и тенью города затмевая, летит, рассекая слои воздушные; плотно насыщенный материальным космосом мир: лопаются от избыточной спелости колбасы, круги хлебов тяжелы, как металлические диски, вино вскипает в чашах и льётся красивыми лентами из бурдюков; всё сочно, мощно, изъято из плазмы народных глубин – и перевито, пронизано смехом: огромным, как башни.

Вот он гудит и играет, представляя смеховую стихию, в которую погрузившись, Михаил Бахтин сделал многие выводы, построив теории, как архитектурные произведения.

Полифонизм, смеховая культура, хронотон, карнавализация, духовный верх и телесный низ: ах, больно мы погрязли в последнем, не представляя хрустальных, метафизических лестниц к первому…

Бахтин и сам писал, точно занимая силы у Рабле: мощно, сочно, смачно; словно не на стыке философии и культурологии созидая, но создавая именно художественные холсты…

Бахтин обратил внимание на специфику гуманитарной мысли, всегда работающей с чужими мыслями: тут сложные гроздья ассоциаций и причудливые интеллектуальные орнаменты: одно цепляется за другое, и всё вместе требует осмысления.

Он по-новому подошёл к прочтению художественного текста, не допуская отрыва оного от философских корней.

Особое значение имел в его микрокосме, становящимся космосом общим, роман: как наиболее насыщенное, многостилевое, разноголосое, разноплановое явление; и снова Рабле рассыпался колоколами смеха, неистовства, карнавала…

Роман – система языков; нечто общее у Достоевского с Рабле найти не просто, однако Бахтин перекидывает мостки, по которым пройти интересно.

Этика переплетается с эстетикой, и чужое слово обо мне звучит оттеночно в моём сознание…

Книги Бахтина совместили своеобразно мощно-изощрённую архитектуру с пышно цветущим садом, и то, как словесные конструкции его напоминают одновременно и готический собор и современный аэропорт показывает, как разнообразна может быть гуманитарная мысль.

Александр Балтин