Суббота, 25.06.2022
Журнал Клаузура

Пространственная и временная организация сюжета с пунктуационными особенностями его построения в рассказе Юрия Казакова «Во сне ты горько плакал»

Рассказ «Во сне ты горько плакал» под авторством Юрия Казакова стал последним для писателя опубликованным произведением. Можно предположить, что такая излишняя рефлексия по поводу рождения и смерти в тексте является автобиографичной и именно в своем последнем рассказе Юрий Казаков решил через художественную призму решить для себя важнейшие вопросы, касаемо горести смерти и ее свойством связывать поколения единым началом и финалом.

Отметим, что в названии рассказа сразу же задается мотив того, что повествования будет построено на воспоминаниях, а значит с максимально разомкнутым временным пространством. Теперь ненадолго обратимся к лексическому уровню произведения. Подавляющее большинство глаголов в рассказе стоят в прошедшем времени и только наращивают свое количество с каждым новым абзацем: «прохаживался», «обнимал», «испытывал». Глаголы прошедшего времени становятся только яснее, только разрастаются в своем эмоциональном окрасе и своим смысловым действием все больше отдаляются от счастливых мгновений прогулки с сыном и приносят рассказчику боль.

В истоках рассказа нет предельной ясности зачем писатель предлагает читателю рассмотреть разрозненные образы смерти друга и образ малыша с собакой Чифом на прогулке. Но рассказчик зашифровал послание собственному сыну, которое позже раскроется в размышлениях в этом эссе, через одну фразу в первых абзацах произведения:

«А ты, конечно же, не вспомнишь его, как не вспомнишь и многого другого…»

Далее рассказчик делает временное пространство разомкнутым и заполненным косвенной речью самоубиенного:

«Ведь говорил же он мне не раз, какие приступы тоски испытывает он ранней весной или поздней осенью, когда живет на даче один, и как ему тогда хочется разом все кончить, застрелиться».

Для дальнейшего повествования это станет отправной словесной точкой, обладающей к тому же границей времен года:

«Он застрелился поздней осенью, когда выпал первый снег».

Эта временная граница представляет собой образ перехода мертвого в другой мир, где его ожидает что — то долгожданное и новое, словно первый снег после поздней осени.

Потом автор рассказа выстраивает контраст между реальностью с ее меланхолией от потери друга с помощью постоянного повтора троеточия: «Ведь первый снег так умиротворяющ, так меланхоличен, так повергает нас в тягучие мирные думы…» и теми яркими воспоминаниями о жизни ныне мертвого друга в прошлом, где радость передается через повторы восклицательных знаков: «Я сейчас!», «Да что ты распускаешься»! Подобная оригинальная связь временных промежутков в существовании рассказчика стала возможной только при помощи пунктуационных знаков с противоположными значениями эмоциональной окраски. Именно они определяют переменчивый «внутренний мир» содержания рассказа.

Становится заметно, что рефлексия главного героя заходит все дальше и напряжение повествования становится только сильнее, когда в воспоминаниях выражений мертвого друга географическое пространство сужается до одного населенного пункта — Абрамцево, где и сам проживает рассказчик. Его охватывает страх от того, что единое пространство проживания, которое не меняется на протяжении всей жизни человека, может довести человека до самоубийства.  Однако следующим cюжетным ходом в рассказе стало введение параллельного географического пространства — Гагры, где рассказчик по телефону услышал о смерти друга. Таким образом, писатель как бы оберегает главного героя от пагубного влияния его друга и отводит рассказчика в сторону, чтобы он попробовал воспринять неизбежность смерти по — другому. И теперь писатель наполняет содержание страхом перед одной географической точкой, в котором рассказчику теперь нужно уберечь сына: «Знаешь, я боюсь Абрамцева! Боюсь, боюсь…».

Затем автор рассказа применяет метод слияния пространства и времени в одном здании — дача мертвого друга, которая переносит мысли рассказчика из воспоминаний прогулки в то самое «мертвое» прошлое: «Вот я подхожу к его дому, отворяю калитку, поднимаюсь по ступеням веранды и вижу… «Слушай, – спросил он как-то меня, – а дробовой заряд – это сильный заряд?» Стоит также отметить, что в рассказе проявляется важное предназначение и вопросительных знаков, роль которых в том, чтобы относить мысли рассказчика в визуальные представления о последних минутах жизни друга и увеличивать чувство собственной вины: «И когда, в какую минуту вошла в него эта страшная, как жало, неотступная мысль? А давно, наверное…»

В определенный момент протекания действия фокус внимания рассказчика был переключен на природные красоты и собственного сына. Природа в этой ситуации играет сразу несколько ролей: с одной стороны она заполняет пространство действия рассказа множеством фауны, во взаимодействии с которыми в полной мере и раскрывается чистота сына в воспоминаниях рассказчика, с другой стороны показывается крепкая связь малыша с природой, так как он еще не вошел в социальный мир и пока очень близок с природой. Писатель также отделил с помощью гиперболизации времен года детство от взрослого возраста: смерть друга — зима, прогулка с сыном — цветущее лето.

Далее сын рассказчика становится тем объектом слияния времени и пространства. В нем рассказчик видит отражение своего детства и мест его проведения. Подобное единство отца и сына показывают схожие ласковые детские напевы:

– Але-ши-ны но-жки…– нараспев, машинально сказал я.

– Бегут по до-ожке…– тотчас послушно откликнулся ты.

Также рассказчик делает упоминание военного времени своих младенческих лет: «Я увидел большое поле где-то под Москвой…А перед шеренгой расхаживали люди в гимнастерках». В условной второй части текста отношение к воспоминаниям полностью переворачиваются и теперь уже далекие картины собственного детства он воспринимает как горесть по утрате отца на войне: «И вдруг увидел, что лицо его стало несчастным, и чем ближе я к нему подбегал, тем беспокойней становилось в шеренге, где стоял отец…». Троеточие теперь выступает в роли несчастного далекого прошлого. Событие же детства уже своего сына автор выделяет восклицанием: «Наш Чиф что-то нашел и зовет нас!»

Автор выстроил одну сюжетную линию, где на одном пространственном и временном полотне воспоминаний находиться контрастный оттенок в словах рассказчика. Например, село Абрамцево в первой части выступало как мрачное место его лучшего друга, а во второй — счастливым местом рождения его сына. Теми же полярными воспоминаниями навеяно место прогулки отца и сына по лесу, где природа трепетала, но после этого писатель делает вставку, говорящую о будущем этих земель, и наполняет одно пространство различными событиями:

«Не рвались бомбы, не горели города и деревни, трупные мухи не вились над валяющимися на дорогах детьми…».

Это явное указание на историческое время еще раз подтверждает автобиографичность текста, потому что Юрий Казаков провел свое раннее детство в Смоленской губернии в полыхающее время Великой Отечественной войны.{2} В завершающей части рассказа выражена вся боль рассказчика отца о будущем взрослении своего сына. Делает он это в эпистолярной форме и таким образом одновременно повышает откровенность повествования и размыкает время действия текста, заглядывая в возможное будущее.

Главный герой уже отказывается описывать личные душевные терзания, ища повод обсудить их то в контексте смерти друга, то в осколках своих воспоминаний. Теперь он остался наедине с собой, понимающий, что младенчество уже его собственного сына закончилось и теперь он локомотивом движется к неизбежной смерти, как и любой человек. Еще больший страх рассказчику придает загадочное поведение сына, который, казалось, во сне уже наперед видит смерть, которая рано или поздно придет за ним: «Или у нас уже в младенчестве скорбит душа, страшась предстоящих страданий?». В этот же момент идет заполнение пространство комнаты чистотой младенца, которые сопротивляется мрачным видениям смерти: «Комната озарилась светом».

Как отмечают обозреватели портала «Arzamas»: «Рассказчик чувствует необъяснимый трагизм существования»{3}. Герой кажется окончательно утопает в самокопании и размыкает время размышлений о смертности бытия. Несмотря на это ему хочется, чтобы эта жизненная горестная череда временных потерь (смерть друга, взросление сына) когда-нибудь смогла разомкнуться в виде собственной смерти и тогда уже он снова сможет всегда видеться с самыми близкими людьми. Эту гипотезу подтверждает мнение Л.П. Кременцовой: «Тем не менее автор, превозмогая эту трагическую замкнутость в пространстве собственной жизни и своего времени, всё-таки заканчивает рассказ «Во сне ты горько плакал» на утверждающей ноте: «…звучала во мне и надежда, что души наши когда-нибудь опять сольются, чтобы уже никогда не разлучаться»{4}.

Заметим, что четко — очерченное хронологическое время в рассказе проявляется в последнем предложении, где рассказчик говорит, что его сыну в ту летнюю прогулку было полтора года, хотя в начале было сказано, что сыну на прогулке с его тогда еще живым другом Митей было пять лет. Значит, чем больше времени проходит от начала рождения, тем больше страха у рассказчика вызывало будущее взросление ребенка, которое в его пятилетнем возрасте уже было подкреплено смертью друга.

Таким образом Юрий Казаков построил весь сюжет своего рассказа как сумбурный временной цикл, будто бы сон, в котором все началось со смерти, продолжилось счастливым и беззаботным рождением, а закончилось — выходом из младенчества и дебютным осознанием сначала скорого взросления, затем — неизбежной смерти. Писатель филигранно выстроил на одной текстовой линии множество типов восприятия различных этапов человеческой жизни, в первую очередь раннего детства.

Похожее видение предлагает издание «Полка»: «Трагический текст о расставании с тайной детства»{5}. В конце концов воспоминания о лесе, по которому рассказчик бродил вместе со своим сыном, стали метафорой всего людского существования, которое наслаждается нахождением в природе, иногда заходит в дом как метафора социальных отношений), но в итоге остается во временных рамках (годы жизни) и пространственных (мир как вся планета). Единственным спасением в такой ситуации станет следование постоянной и самой простой цикличности людских событий: от начала к жизни бесстрашно двигаться к смерти.

 Даниил Даниленко

На фото к статье: Юрий Павлович Казаков — прозаик, русский писатель, драматург, сценарист. Является представителем советской малой повествовательной прозы.

Фото с сайта Biographe.ru


НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в Федеральной службе по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор).
Электронное периодическое издание "Клаузура". Регистрационный номер Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Печатное издание журнал "Клаузура"
Регистрационный номер ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика