В России на одной из границ были найдены артефакты: совесть и правда. Как ни кружили туристы, святыни древних растаскать по камушку им не удалось, кое—что осталось грубым и бестактным потомкам, резво чешущим свои нечесаные гнилые репы в мелких косах, давно не мытые русским шампунем. Привычка — вторая натура, вот они и смотрят, как приколотые по стенкам в красном уголке на два сталактита в пещере неандертальцев или архантропов, мечтая о лучшем будущем, увитом лавровыми  листьями.  Каменные лампадки их собственной совести зачахли в младенчестве, пока няни или родители меняли им памперсы, а они в это время накручивали на свои ловкие пальцы хилые их патлы, развлекаясь и смеясь оттого, что их предкам больно. Так родилась привычка делать больно от счастья видеть эту боль и неназойливо развлекаться этим зрелищем. Чуть подвыросши, потомки в парковых каруселях точили когти напильником, напевая «Богему» и посвистывая в такт скрипения карусельных цепей. Упражнения в жестокости давно перешли границы реального, так что простые походы в магазины перестали развлекать гадкую сущность, затаенную в каждом. При социализме верили в скрытые продуктовые базы и «Березки» с дефицитом. Когда закончился маразм, стали верить в деменцию: свет в конце тоннеля, забыв, что рыли свой тоннель по принципу  построения пирамиды Хеопса, развернутой ими же в сторону Востока, сказать проще: к лесу задом, к Альцгеймеру — передом.  То есть, к носителю факела бессмертия социальных судилищ — фасадом. И грань великолепия пролегла аккуратно посредине черепов предков, там, где ирокез умащал воском патлы, командуя им «по стойке смирно!» или «склейтесь, подлые!», пока выгорали коллеги по социальному безумию, растворенные в морских солях килограммового пакета, проданного бартером за кусок ржаной горбушки. Более изящного надругательства над святынями Востока придумать было невозможно.

Набедренные платки, густо обшитые медяками, хитро звенели в неандертальских танцах возле групп туристов, разглядывающих глуповатые надписи кроманьонца, поданные как свитки царя Менелая, которые «изготовить может каждый», — как гласит капитальная ассирийская фраза, содержащая в себе больше, чем избранный постулат свитка под стеклом. Конечно! Лень же пахать землю и растить виноград, вот они и ломятся к свиткам, дабы когда—то надо поувечить себя образованием! Когда, если не сейчас!

Джин из лампадки сказал, что инфляция прошла безболезненно, не заметив, как младые девы в клеопатровых глоких куздрах с кристально  чистыми глазами спешили в продуктовых тэцэвских музеях удавить возле касс утренних пенсионеров, мирно переминающихся с ног на клюшку от болей, смягченных платными уколами. Это современная забота о ближнем: заменить корневые морфемы, осмыслить бессмысленные звуки викингов во время битвы, вовремя обесчестить, пока мумия не перешла в параллель криптопраздников под знаменами экзорцизма.  Шутка ли, плесень по углам отмывать и насыщать иными пропорциями дезинфицирующих химических веществ! Это почище отчитки будет, пока мирный способ гуманного регулирования не заменили физическими воздействиями, а мох потеет в банках! Хранящиеся артефакты белковой материей притягивают к себе магнитные амплитуды, и размах колебаний достигает предвестника землетрясения с восстанием тела в бинтах, обугленного от антибактериальных масел и бальзамов.  Это вам не Боттичелли и Иероним Босх!

А бывает, разгрустишься, и тут из перпендикулярного мира явится призрак памяти прошлых времен, когда пенка от молока раздражала своей вязкостью, и мама на мой запрос лимонной дольки в чай говорила:

— А не надо было идти пешком из музыкальной школы через парк!

— Но там же-д новод-годние ж-елд-ки!

Стакан горячего молока стукался о передние зубы, и дробь отбивающая карусель кружила голову. От температуры знобило, зуб на зуб не попадал, оттого звучание обычных слов «переходило на шепот», но без «робкого дыхания, трелей соловья». Возле парадного входа в музыкалку чинно стоял скрипач Вадик Овчинников, переминаясь с ноги  на ногу, он держал букет завернутых в «Правду» тюльпанов.

— Леночка! — глаза осоловевшего от пубертатной любви Вадика сияли анютиным глазками. Я видела такие на клумбе в летнем парке.

— Что читаем? — силясь разглядеть буквы, я издевалась, делая вид, что читаю газету, в которую завернуты цветы.

— Это тебе! Поздравляю! Ты здорово играла на новогоднем концерте!

— Все из-за ангины. Дольше обычного репетировала за пианино, пока шли уроки в общеобразовательной школе, — внезапно желание подшутить над одноклассником по сольфеджио исчезло, и мир стал лиричен и деликатен.

Вадик галантно открыл передо мною дверь в музыкалку. Накануне мастер поставил прочную пружину, чтобы дверь закрывалась быстрее, тогда в холле и зале с двумя роялями должно стать теплее.

Так мило было наблюдать за влюбленным Вадиком! Ягнячье дрожание его рук, сухие губы, которые я намазывала ему своей гигиенической помадой со вкусом земляники, — все выдавало в нем кипение изнутри.  Детство ушло, как новогодний клоун, чья улыбка не вязалась с будущим. Родительский комитет класса общеобразовательной школы решил взяться за меня, а надо было не за меня браться, а за ту одноклассницу, которой уже было, что скрывать от родителей. Мне скрывать было нечего. Я отважно бросалась в науки и старалась не подогревать ничей интерес к моей личной жизни. Каждый раз, получая от классного руководителя  четверочный свой дневник с переходящим в пятерки ветром странствий по морям и океанам безграничной Вселенной, я загадывала желание путешествия на остров любви, а получала назидания и режим дня. Папино дыхание на меня, как на подснежник, выросший из недосягаемого пространства, мамины удивления потухшим голосом, бабушкины восклицания и поощрения, — все это было одиноким сердцем моим с хлопающей калиткой и покинутым домом моих мечтательных путешествий в счастье. Оно пришло несуразно, бросило ключи на подоконник, вынуло старое варенье какой—то тетушки из холодильника под окном, и размешало грязной ложкой чай на кухонном столе, предназначенном для тараканьих бегов. Началось вычитание времен для мечтаний и обретение времени для  страданий.

Куцый щенок бежал по краю, царапая траву, срываясь над откосом. Неведомая сила несла его вперед, и эта же сила удерживала его несколько раз, когда лапы наступали в провальный обман плоскости. Щенок попил только молока дома, остальное съесть  не успел, испуганный грохотом входной двери, которая больно стукнулась о стенку разобщения интересов супругов, которыми были родители. Когда рушится дом, что ж на него смотреть и лезть со стоматологическими инструментами в ощеренную пропасть… Только взгляд вверх над проблемами решает судьбу и ситуацию, — найти нейтральную точку старта. А дно пропасти сквозило ветрами перемен, которые и унесли меня  из музыкальной школы в … швейное мучилище. Вадик Овчинников остался там, в параллельном мире детских наивных чувств. Ключи на подоконник резко бросил будущий мастер человеческих душ, вначале разрушивший до основания мою душу своими притязаниями, подозрениями и терзаниями. Через три года мы расстались, — я так думала. Но липучка его лейкопластыревой заботы о собачонке приводила его к моей двери, где моя бабушка с подругами готовила поездку в Ленинград, в Эрмитаж. Наивность оказалась моей стойкой чертой из детства, оно не ушло, его прогнал родительский комитет старух—вурдалачек с прогнившими мостами к детской моей жизни. Осматривая в медицинском кабинете мой первый лифчик, эти грымзы решили, что ткань могла бы и подороже быть, и если я хочу носить кружевной бюстгальтер как у Светы Фахретдиновой, то обязана понять свои интересы, бросить музыку и идти в швейку.

Я строчила ткань пальто, будто стреляла из автомата Калашникова по этим старым сучкам с бело—розовым зефиром, застрявшим в их поганых вафельницах с чаями.

Убежала от нелюбви ко мне и образу жизни моих родителей. Так что надо—то ему от меня, щенка с кровавой раной любви? Как он может приходить ковырять мою рану порушенного детства и пить мою кровь?  И теперь  жить без музыки? Это не вариант. Это неконтактное каратэ на уровне духовном.

Снег, белее зефира и манжет, и запах виноградного одеколона. Снег, застилающий глаза слезами отчаяния. Боль, не проходящая и через  миллионы лет, вмонтированная в меня один в один с тетрадей Стефана Цвейга, Шекспира, Федерико Гарсиа Лорки, эта боль гнала меня от швейного одурения чистого и уютного цеха с нитками и машинами,  праздниками по учрежденным праздникам, отпусками и подарками, необходимыми в хозяйстве. Одинокое сердце колотилось лапами щенка, хватающего с обрыва откоса русскую землю с ее зеленоглазой травой, блистающей мне в глаза на беспощадном солнце.

— Это жизнь, малютка! — заявил прощелыга, пристрелив щенка и сдунув дымок пороха над железным дулом.

— Как же убежать? — думала я, как отказаться от пустогласых застолий «приемных родителей», деревенских и грубых в своих требованиях подчиняться их интересам, от белков, жиров и углеводов их экологической срамоты?

Поверила иконе в доме свёкра и свекрови. Поверила Богу, о котором ничего не знала. Спас. Укрыл на время от бурь. Открыл другим бурям и самой сладкой на свете запретной любви.

Мелкими обрывками бумажек снежно летели мои записные мечты, запитые слезами горечи и гнева, но вначале — восторга, когда великолепный флаг свободы «взвился кострами» в синих ночах безмолвия. Музыку я прокляла, а она вспыхивала в моих глазах. Я прогоняла ее, а она шепталась со мной во снах, и тогда я стала беречь ее нежный стебелек, и ворковала над ним голубкой. Тихий цветок пылал яркими искрами в сердце моем. Искры стали осколками, когда мать кидателя ключей в тараканьей берлоге назвала некомпетентными моих родителей за то, что они поощряли мои занятия в музыкальной школе.

«Надо же быть дальновиднее!..».

Самое дальновидное существо на земле — несостоявшаяся свекровь.

Снег латает следы и окна, он укрыл грады и веси, и вместе со всем остальным, снег укрыл мое сердце. Но при хрустнувшей ледяной корке весной сердце пробуждает лепестки надежд и срывает с места башню. Тогда поэзия влечет меня в свои высокие своды с бесконечными колоннами, и океан любви выхватывает из будничной карусели человеческий комок с пульсом, инфицированный микробным осадком вторжений из варварского мира людей.

Где–то внизу скачет шалопай Гурвинёк из «Мурзилки», и непрерывно внутри тикает часовая бомба эхом любви, и детские мечты всегда с человеком, пока он жив, в особенности, когда он неправ по отношении к близким.

Елена Сомова