Она приходила, когда хотела. И уходила, когда хотела. Мои планы её совершенно не волновали:

– И чем ты можешь быть занят?

Действительно, ничем. Она была права, она вообще не умела ошибаться.

Иногда ей было не до меня целыми неделями, и тогда я считал, что между нами всё кончено. Не помню, какие эта мысль вызывала у меня ощущения… Смутные.

А жизнь вокруг шла пёстрая, до неприличия крикливая и оптимистичная. Жизнь, которая захватывала тихого человека и принуждала к радости. К нечаянной радости. Никуда не денешься.

И правда – как похорошела Москва! Как похорошела Москва при нынешней власти! В Евангелии есть соответствующее выражение: гроб повапленный. Свежеповапленный – в нашем московском случае.

Надо было подстелить соломку, надо было сразу донести на тебя. Не смог, не посмел – свеликодушничал. Бывает.

Вот как я представляю себе этот несостоявшийся текст:

Будучи человеком здравомыслящим и твердых правил, имею нижайше сообщить, что она, будучи возбуждена ложнопонятым долгом перед Родиной…

Нет, даже так, в холостую, не пишется.

Не получается ни настоящей подлости, ни самостоятельного текста.

– Я молода, красива, я сделаюсь его любовницей.

– Сделайся лучше моей любовницей!

– Кому лучше?

– Мне.

Она усмехается так, что мне становится спокойно.

Хорошо хоть в политику как таковую ты не полезла, – видимо, это показалось слишком просто и плоско.

Меня она выбрала своим конфидентом по тому же принципу, как царь Мидас выбирал ямку, в которую можно было нашептать, запрятать слова, которые не для чужого слуха: «У царя Мидаса ослиные уши».

Про цирюльника это потом наврали.

Интимности в наших встречах было побольше, чем если бы мы предавались самой разнузданной страсти. Невесть что такое за чашкой чая. «Несказанное», как замечал по похожему случаю Александр Блок.

Холодный расчёт вёл её быстро, верно, не оставляя времени на брезгливость.

– Он глуп и самонадеян. А ты должен мне помочь.

– С чего бы это?

Не знаю, зачем ей могла понадобиться моя помощь. Всё у неё и так получилось быстро и безболезненно. У жертвы просто не было шансов. Она умело обвела, огудала, охомутала. Стала смерть для его сердца, огонь для его чресел и так далее, и тому подобное…

Вот отрывок из одного частного письма той поры:

В Москве у нас скандальных новостей немного, разве что история Обер-Литератора, человека вздорного, горячего и вот попавшего, наконец, впросак.

– Ты как-то подозрительно легко своего добилась, а что дальше?

– А дальше мы будем создавать литературу. Великую литературу.

– Вы с ним?

– Нет, мы с тобой.

Интересное предложение.

Но я не понимал, что она имеет в виду.

Рецензия на роман Ивана Артемьева «Расследование смерти»:

Роман Ивана Артемьева «Расследование смерти» непременно должен был появиться именно в это время, именно в этом месте; кажется, что если не нашлось бы писателя на такой случай, на такой труд, так слова сами собой бы как-то сумели собраться, сложиться, сгруппироваться, соткаться в данный текст. Из этого вовсе не следует, что роман хорош. Талантливый текст сейчас – бестактность, упрёк всем нам, живущим и читающим.

На протяжении всего романа герой Артемьева пытается расследовать преступления, которые с завидным постоянством подсовывает ему русская история. В романе рассмотрен весь мартиролог от царевича Дмитрия до Распутина.

Жанр определяется как исторический детектив.

Через границу 1917 года повествование благоразумно не переступает, но историю Российской империи перелопачивает основательно. Вдумчиво ищется ключ к произошедшей катастрофе. Ищется и находится! У Артемьева, впрочем, хватает осторожности не называть этот ключ и даже не подводить читателя ни к каким окончательным выводам. Ключ есть, но я вам его не покажу.

Ничего бы не стоил этот роман, если бы ни невесть откуда взявшееся убеждение, что автор не врёт: у него действительно есть ключ. Настоящий, весомый, неподдельный.

Если бы Марк Алданов уже не использовал название «Ключ», то ничего лучшего для этого романа бы и не придумать.

Странный текст.

Мои рецензии ценились. Они стали причиной нескольких скандалов. Злые отзывы я писал от души, а в хвалебных откровенно издевался над своими подопытными. Только всей моей откровенности не хватало на то, чтобы жертвы не принимали похвалу за чистую монету.

– Я пристроила твою статью.

– Не стоило труда, их и так печатают.

– Ты не понял, я пристроила в официальный вестник министерства.

– И какую именно статью?

– Рецензию на роман Артемьева.

Молодец, удружила, теперь только и остаётся сесть и написать этот роман.

Я несчастно создан, не могу быть без дела, а ни к какому делу, кроме письменности, не способен. Пробовал сочинять сам, куда там – полный швах! Если бы просто получалась голимая дрянь, это ещё полбеды, стал бы завзятым графоманом, – занятие, спору нет, малопочтенное, но занимающее всё время, отнимающее все силы. Так ведь нет! Не получается создать текст. Даже самый примитивный, даже самый бездарный не получается: «ничего не вышло из пера его». Nihil! Вот у Артемьева, дурака и пошляка, получается роман, и предлинный, а у меня несколько предложений – и всё, затык!

Чтобы хоть как-то унять мучивший меня зуд, я стал критиком. Писал, писал, сначала о серьёзных вещах, потом о чём угодно, потом и дамскими романами не брезговал, лишь бы не остановиться. Писал платно и бесплатно, хорошо и плохо, но с постоянно увеличивающейся скоростью, писал быстрее, чем иные говорят. Всеядность моей критики была ограничена только рамками русского языка. О переводных книгах я не мог вымучить ни слова. Моя желчь возможна только на языке оригинала.

А потом случилось то, что должно было случиться: черепаха критики догнала и сожрала Ахиллеса литературы. Всё! – писать стало не о чем. Изредка появлялся новый роман или сборник, всё равно стихов или прозы, я кидался на них, мучимый адским голодом, я проглатывал несчастный тест, я изрыгал рецензию. И снова пустота!

Может, это из-за моей критики литература наша так непоправимо иссякла?

Естественно, я начал экспериментировать с ненаписанными текстами. Все мы, критики, помним уроки Борхеса.

Это как путь над бездной по канату, которого нет. Прекрасное ощущение. И главное, оказалось, что при написании традиционной рецензии писатель делал за меня девять десятых работы, мне только и оставалось, что пройтись по тексту хозяйским взглядом, тут восхититься, там посмеяться, и вуаля – дело готово. Не то с несуществующей книгой. О, над ней надо было по-настоящему потрудиться, попотеть, попыхтеть, помучиться, а это требовало времени. Наконец-то я смог вздохнуть спокойно, наконец-то, ложась спать, я не страшился утреннего пробуждения, зная, что меня ждёт работа, ежедневный урок, что я больше не завишу от ленивых писак.

Романа «Расследование смерти» не существовало. А писатель Иван Артемьев? Да кто ж его знает. Велика русская литература, только вот порядка в ней нет. А Иван Артемьев, может быть, и есть. Специально не интересовался.

– И надо же тебе было выбрать именно эту рецензию.

– По-моему, вполне приличный текст.

– Да… А сам роман тебе понравился?

– Не читала.

Не все были настолько честными, большинство начинало юлить, ссылаясь на ненадёжную память.

Я, как говорится, понадеялся на русский авось, на безразличие нашей образованной публики к печатному слову.

Так и вышло. Пронесло.

Рецензия на роман Владимира Кретова «Бренные останки»:

Стихии романа ощутимо тесно на страницах, в бумажном теле книги, самому Кретову тесно в русском языке. Автор то и дело ломает синтаксис, что по очевидному замыслу должно свидетельствовать о недюжинной творческой силе, но свидетельствует лишь о дикарской безграмотности. Весь роман держится на противопоставлении «нового»  – «старого». Удивительно даже, что на такой примитивный костяк можно навесить, водрузить, нанизать столько сумбурных мыслей, столько сбивчивых слов.

Кретов не снисходит до сюжета, точнее, ему кажется, что мысль сама по себе – сюжет. Читателю с первых страниц ясно, что это не так.

Умберто Эко в «Имени Розы» упоминал о языке первых дней после падения Вавилонской башни, пока ещё пыль не осела. Так вот по-каковски пишет Кретов.

«Бренные останки» – нет для романа названия менее подходящего, поэтому название «работает», накрепко запоминается.

– У Кретова могли начаться серьёзные неприятности.

– Рад, что этого не произошло.

– Роман восприняли как призыв.

– К чему?

Революционный роман вызвал контрреволюционную реакцию.

Что ж, ещё раньше, чем я начал писать рецензии на несуществующие книги, наши спецслужбы начали расследовать несуществующие заговоры. Можно сказать, мы работаем над тем, чтобы должное сбылось!

То, что созданные мной книги получили государственную санкцию, то есть новую степень достоверности, не могло не забавлять меня.

Рецензия на роман Анны Верейской «Счастлива в любви»:

«Браки бывают хорошие, но нет упоительных», – заметил как-то Ларошфуко. Анна Верейская как будто поставила себе за цель опровергнуть суждение великого моралиста. В её романе дана такая насыщенная упоительность, что трудно читать. Вязнешь, как муха в варенье, и кажется, что вот тут-то тебе, читателю, и конец. Но с удивлением обнаруживаешь в себе способность вполне достойно существовать в этой вязкой субстанции. Дышится свободно, движется легко. Как будто для такой жизни, для такого перегруженного эпитетами языка мы все изначально и предназначены. Как птица для медленного полёта.

То, что Верейская явно, не скрываясь, неумна и неумела, заставляет по-настоящему ей доверять. Ничего такого она бы просто не смогла, не сумела придумать. То есть тут подлинность самого последнего разбора.

Торжество мещанских добродетелей и здравого смысла, описанное языком изыска и декаданса.

Стоит ли удивляться, что следующий мой текст, который был размещён в «Вестнике», был именно рецензией на книгу Верейской.

– Вот никогда бы не подумала, что тебя может заинтересовать такой роман. В нём ведь никакой литературы, чистая, превыспренняя проповедь.

– Думаешь?

– А впрочем, книга действительно неплохая. Я взяла её только для того, чтобы понять некоторые места в твоей рецензии, а прочитала залпом, оторваться не могла. Ты доброе дело сделал, когда написал о Верейской, теперь ей экранизацию предлагают.

Была у меня шальная мысль подробно расспросить о книге. Еле удержался.

Жизнь каждого уважающего себя человека предполагает способность держаться на должном расстоянии от всевозможных чудес. Надо сохранять себя. Это пусть мракобесы  пускаются во все мистические тяжкие.

Рецензия на повесть Ирины Кудюмовой «Скука»:

Сартр писал о тошноте, Кудюмова пишет о скуке, читатель Сартра испытывает тошноту, читатель Кудюмовой – соответственно…

Небольшое повествование тянется так долго, что для того, чтоб дочитать до конца, требуется недюжинная сила воли, которая не может быть ничем вознаграждена. Героиня повести пытается найти в своём детстве источники нынешних проблем. Унылая психология не может удержать внимание читателя, да и писателя тоже: слова повторяются, мысли сплетаются в немыслимый колтун, таким образом, достигая каких-то настоящих обобщений и выводов.

Ничего не запрещает интерпретировать текст, как очередную попытку дать понятие о золотой середине. Серединное царство паюсной икры. То, что представлялось царством Хама, оказалось вполне пригодным пространством для жизни.

Неутешительный урок литературы. 

– Я так понимаю, что моя зевота при чтении рецензии входила в авторский замысел.

– Правильно.

– Все спорят: повесть патриотическая или, наоборот, клеветническая?

– А разве не бывает клеветнического патриотизма?

Спорят они…

Рецензия на книгу стихов Игоря Игнатьева «Пылающее солнце»:

Если бы в Палате мер и весов решили поместить эталонного чудака, то вот он вам! Игнатьев так расстарался в своём умопомрачительном представлении, что сил на литературу у него почти не осталось. Стихи вышли сухими и рациональными. С чего бы это мне считать рациональность недостатком поэзии? А вот в случае Игнатьева – считаю.

Каждое стихотворение Игнатьева берёт проблему, рассматривает её со всех сторон и разрешает. Каждое стихотворение – приговор.

Это какая-то вынужденная поэзия. Поэзия как осознанная необходимость. Каждое слово уместно, просто наилучшие слова в наилучшем порядке. Читать – чистая мука. Это какое-то издевательство над языком, очень талантливое, но тем хуже.

Есть стихи, которые ничего не меняют в поэзии. Книга Игнатьева не такова. От неё поэзия убывает, это какая-то пылающая, зияющая чёрная дыра, поглощающая материю языка. Кажется, те слова, которые употребил Игнатьев, уже невозможно вписать ни в какое иное стихотворение, на них как будто печать, клеймо, знак качества.

Нет, на наш век слов хватит, но надо быть осторожней: ещё несколько таких поэтов, и русская поэзия кончится: просто не из чего станет ей писать.

Хорошо бы запретить Игнатьеву дальнейшее творчество.

– Игнатьев рыскает по Москве, обещает набить тебе морду. А по глазам видно – доволен. Ещё бы – такая реклама. А ещё он рассказывает, что при личной встрече ты ему как-то по-другому о книге говорил.

– Врёт, никогда мы с ним не встречались.

– Точно? А он всё так достоверно рассказывает. Кухню вот эту во всех подробностях описывает… Якобы вы здесь пили.

Ну, может быть, и пили. Если можно допиться до чертей, то почему нельзя допиться до поэта Игнатьева?

И тут случилось ужасное: она пусть по памяти, пусть безбожно перевирая, прочла мне несколько стихотворений Игнатьева. Якобы стихотворений Игнатьева.

А откуда я знаю, что перевирая?

Ну… что-то такое я и представлял.

Рецензия на роман в стихах Анастасии Окоёмовой «Новая бездна»:

Эти верлибры так и хочется довести до ума, взять и написать стихи по-настоящему, с размером и рифмами. Мне вот интересно: автор обидится за такую работу или, наоборот, поблагодарит?

В романе Окоёмовой возможно всё что угодно. Сюжетные линии сходятся и расходятся, это не роман – это торжество энтропии, где все действия равнозначны или не значат вообще ничего, а любое сочетание слов является поэзией.

Каждый из нас читал «Новую бездну», и никто её не дочитал до конца, потому что любой текст на русском языке – это равноправная часть романа.

Это, вероятно, последняя книга, потому что дальше только тишина, ничто языка, ни взрыва, ни всхлипа.

– Беда у нас!

– Ты называешь бедой увольнение твоего Обер-Литератора и упразднение самой канцелярии? Так, по-моему, радоваться надо.

– Не думала, что ты так глуп. Казалось, чего-чего, а государственного надзора на наш век хватит…

Рецензия на эссе «Не взрыв, не всхлип»:

Иногда кажется, что автор допускает слишком смелые обобщения, но надо отдать должное, он умеет быть убедительным.

«В России велик только тот, с кем я говорю, и только пока я с ним говорю», – заявлял император Павел. Можно обобщить: в России существует только то, на что обращает внимание государство. Само внимание государства созидает сущности. Самый простой пример – выдуманные, даже бездарно выдуманные заговоры с лёгкостью обретают кровь и плоть. Вот основная мысль эссе.

«Современная русская литература началась со случайного интереса Петра Великого, окрепла под пристальным и доброжелательном взглядом Екатерины Второй, вошла в полную силу благодаря непониманию и мелкой придирчивости Николая Павловича»,  – пишет автор в первом варианте эссе, чтобы выпустить этот пассаж в окончательной редакции.

А вот с чем мы остаёмся теперь, из текста непонятно. В самом деле, ни в коем случае нельзя путать внимание власти и внимание её бюрократии!

Дмитрий Аникин