Потомки с наслаждением сжигают трупы предков вместе с     

их изречениями о правилах жизни и поведения.

Привыкнув крушить намертво весь мир, созданный до  него и не им, Большой Плюшевый Заяц (БПЗ) мило уселся на чужой лужайке, с которой только что убрали следы разрушений материнского мира. В мире том оказалось много несоответствий его образу и бесподобию, выработанных дворовой шушерой, в которую, подобно Троянскому коню,  скрывалась блатота и срамота, оставленная на выживание Добрым Дядей Феней (ДДФ), прогремевшим гигантским пинг—понгом по всей планете. Начали свою игру они в 1990 году. Разворошили мирные муравейники, не подчиненные их срамотной структуре переливания из пустого в порожнее,  и продолжившее свое срамное действие перемалыванием живых существ, не влившихся в помойную жижу всплывших субъектов.  Судорожная готовность вцепившихся зубами и когтями (даже на ногах)  в то, что плыло, не тонуло поверх кровавой воды истории, оказалась  как нельзя кстати.  Необходима была такая фильтрующая воронка времени для изготовления новых послушных системе роботов в человеческом обличье, способных по приказу  стереть с лица земли всё, что не задействовано в системных играх на выживание. Этой воронкой оказалась прослойка деревни, обосновавшейся в городских предместьях, которую не смыть было ничем, и она взбулькивала из ущелий, создавая плотный рабочий пласт отлаженных роботов системы.

Молотилку 90—х продолжили дети БПЗ, с удовольствием круша и тщательно доламывая старые социальные постройки мира, перебрасываясь критическими репликами в адрес их прародителей, слушающих по телевидению чамкание и хлопание челюстями и хапалками кустистого бармалея, намертво прилипшего к микрофонам. Бармалей умело целовал взасос всех собратьев его команды, а микрофоны падали, подобно кремниевым слоникам на верхней полке старинного дивана, увеличивая число рабов  системы. Диалоги бармалея с микрофонами  мгновенно схватывали и сарафанным, и сетевым радио, и транслировали деревенские петухи, кукарекая по оврагам и холмам Отчизны (рано утром, как положено петухам и котам):

— Есть ли другая местность, где лучше? Везде воюют, всюду вооруженные конфликты, так почему должны сидеть и мякать мы, плюшевые зайцы мира? Мы тоже хотим стать пупами земли и воцерковить нашу плюшевость, и вознести наши плюшевые троны над торчащими повсюду железками в раздолбанных нашими родичами играх в войнушку! «Путч» — это звучит ярко, как «пух»! Винни Путч! — гордые своими знаниями, мешая половниками варево из лука и помидоров, вещали с задранными кверху носами дети Большого Плюшевого Зайца.

— Да, зря что ли мы старались, гордые, выкорчевывая для народа прежние законы, нравственность и  литературу, основу наших плюшевых сородичей, добрых и постыдно недалеких, мечтавших и певших о счастье для нас?! Вот, какие мы хорошие!  —  гордые своей значимостью для новой страны, оплеванные в учебных заведениях так, что перед входом сдавали на пропитание педагогическому составу, не успевшему на Колыму и  Сахалин спрятаться от нас, мы, Большие Плюшевые Зайцы, старались уничтожить все, связанное со старым режимом власти. Мы ржали над их исторической близорукостью над руинами старой экономики, и воодрузили свои фиолетовые флаги в знак того, как нам безразличны их крякания из—под обломков.

— Да, мы поставили свои законы выше устаревших законов и временно основали охлократию, пока предки чесали свои теплые лысые репы, удивленные переломкой. Мы покрошили в соломку все их дела, и расхлебали разломы страны своими кровавыми телами.  Мы загипсовали предков нашей речью так, что старики выбраться не могли и оставались по своим занюханным конурам доедать с их старым хлебом припасы ливера с луком, пережаренного в старом растительном масле (от которого мы не росли,  а пухли) на чугунных, как их мозги, сковородках.

Огромные гранд—Плюшевые Зайцы раздвигали транспаранты над старыми законами отца, БПЗ, выглядевшего жалкой потрепанной игрушкой истории перед детьми, которые написали свои книги о нежности в виде их же собственных хвостов, похожих на художественные кисти, и обо всем другом в своем ракурсе видения проблем, отменяя проблемы. Дети учат родителей правильно вести себя, с напором и нажимом на конкурентов, без отступа и под пушечным прицелом готовя новые подушки безопасности в виде финансовых разбухателей, свирепеющих от жалости.

— Раз у нас молодая, не дубленая революциями, кожа, нашу персиковую благодать мы получаем вязаными  кофточками, в которые облачаемся, как в панцири.

— На самом деле, наши панцири — это наша глупость, — прозревающий троглодит поднял голову с длинными стоячими ушами, напоминающими огромные вилки в розетку домашней компьютерной студии. — Престарелые троглодиты говорят, что мы  глупы, и дойдем до ума, как тесто до высшего своего дрожжевого смысла над краями кастрюли. Нам позволено называть тухлую пиццу «второй свежести» и травить стариков, продавая со скидкой 30 процентов, а они потом тратятся на закрепляющие средства, обгадив наши комфортабельные туалеты. И выражают проблему нашей недальновидностью и ленью дойти до пиццерии, где мы их  ждем, вовремя, пока пицца не прокисла.

Пока пицца не прокисла

— Они так много едят…

— Да, они страшные обжоры. А мы много пьем и опухаем сверху до  низу. От выпитого взахлеб выпадает шерсть, от не выпитого — зубы, — ты не можешь расслабиться и понять, наконец, что ты попал, куда надо, и все здесь тебе свои, если даже ты не допил. Даже если какая—то пройдоха сказала тебе «Жизнь свою выпил», — это она начиталась прозы графини Оболенской и пошла вразнос, а имбецилы верят ей, умирая в хоромах, созданных на лжи и воровстве, поверив раз в то, что перед ним колдунья, забирающая жизнь.

— Куда вы? Бросили девушку! — престарелая скрюченная графиня—колдунья ползла из оврага, куда сбросили ее романы, а она и вылетела живой и почти здоровехонькой из книги белой и с виньетками царского величия.

Потомки продолжали диспут, не оборачиваясь на нее:

— Они виноваты во всем, предки, прохлопали ушами страну, глядя в телик на парады унифицированного вампира, хлопающего с трибуны. А ты куда ползешь, старуха?! — пиная в посох, застрявший в скрюченных пальцах и когтях Оболенской,  воскликнул ее плюшевый и добрый пра—пра—правнук. — Вот пристала, как вирус, не дает самому написать, в уме, лезет со своим санскритом! — отворачиваясь от пра—пра—пра—бабки, продолжал разговор  ОПЗ, шутя с товарищами.

— Да, он во время поцелуя забирал жизни, говорят, он даже советовал жертвам перед  поцелуем, приблизив свой толстый нос и шиповник на лбу, самим проститься с ней, или передать ему на хранение, на время.

— Так он время отнимал и не возвращал, поэтому так долго правил. Поняла, старая? — обратился к Оболенской ОПЗ. — Тебе и не снились такие страсти, романистка! Ты в то время не попала, сожженная на костре, как Жанна д’Арк. Меньше колдовать надо было!

Огромные Плюшевые Зайцы (ОПЗ), дети Большого ПЗ, играли, кто больше напридумывает плохого, соревнуясь в нехитром искусстве лжи. Потом дурачили знакомых, а те в свою очередь, делились плохим мнением о субъекте, — и жизнь выбранной жертвы отравлена ложью, наветами придурков, их критицизмом от кретинизма, от безделья, растворяясь в сладком деле мести.  ОПЗ раздваивали свое сознание для улучшения видения их ангельских фигур с крыльями птеродактилей. Что им соколиная охота, — игра в поддавки!

— Они поили нас молоком от коров, которые ели трансгенную траву, пропитанную маслом тракторов.

— Весь их старый мир воняет пенками, пусть едят их сами! Мы  не дурачье, молоко в кофе прямо из коробки!

— Я не вижу в упор их постулатов! И их самих тоже! Моя получка растет на их обломках, и мне это нравится.

Пока смелый авторитет прокисал в пафосе славоносной лжи и наносной гордости за себя, он не знал, что, не слыша советов бывалых и БПЗ, он переваривает смертоносное зелье своими пластмассовыми органами, сожженными заживо в знак протеста отжившим плюшевым советам предков. Такие же Большие Плюшевые Врачи спасали его гадкую жизнь за деньги его же матери, а его Плюшевый отец сидел в коридоре, рядом с  операционной, до выхода врача из этой ужасной комнаты, где Огромному ПЗ была спасена его плюшевая жизнь. Ему промыли, как в четверостишии Дмитрия Пригова, в толстом томе его стихов.  Весь организм промыли Огромному Плюшевому, по сути, Зайчонку — и всё через воспетое поэтом отверстие, написать о котором  мог только такой гений, каким его рекомендуют непромытые, ходящие на Мытный рынок за свежим кумысом. Покупая кумыс, они впитывают умение плеваться, покупают и услуги домработницы на день, светлее которого нет.

Огромный Плюшевый Заяц поедал без остановки, в один присест, пищевые запасы предков и пропивал всю зарплату домработницы, которую сразу  обрюхатил и выгнал вон, — такая привычка выработалась у ОПЗ с младенчества. Он  мать свою кусал за грудь, а сосок вовсе едва не откусил, выспрашивая хорошенько, где они с отцом хранят боеприпасы денежных средств. Всё выведав, выбрался из своих огромных пеленок, памперсом заткнул дверь, чтоб предки не вышли на улицу, по которой он уже громыхал своими скачками в банк. Снял все родительские деньги и купил им жвачки, чтоб пожевать и приклеить предков к их месту, пока он  «ремонтирует»  монтировкой лазерный принтер для печати денег.

«Так надо жить! Красиво! Запишите мои слова на всех рекламных баннерах и растяжках по улицам планеты!», — воскликнул ОПЗ и упал, счастливый, на жвачку, к которой прилип так, что даже снег и дождь не могли его отклеить. Плюшевая термо—кожа спасала от зноя и морозов. ОПЗ стал горой, с которой ездили на санях, даже в конной упряжке, все организаторы процесса отуманивания ОПЗ ради жизни на Земле.

Поделил убыль на прибыль и получил новый вид подсчетов сонных, фрейдовских, средств, выделив корень из паралеллограмма, войдя на эшафот по—бальмонтовски, закончив процедуру.

И процент на развитие интеллекта поглупевшим родителям.

Плюшевый алфавит БПЗ и ЛД с ДДФ

В целом, он добрый, пошутил просто…

Но разве это жизнь? — Верить людям, жить, подобно свиньям, сбрасывая с себя плюшевую хламиду в коридоре при входе, пинать в морду подобревшего от побоев Большого Плюшевого Брата, — жалко дур, — лезут под ноги, когда я иду, вешаются объятьями—амулетами прямо на шею, а если на плечах повиснут, — пиши — пропало. На неделю в отпуск. Снять стресс от жизни.

Так шел БПЗ домой и рассуждал вслух, нарвавшись вчера на ОПЗ в гневе и получив заряд злости на предстоящую неделю.

«А мне в сущности надо немного: только знать, что все — моё и я — царь Плюшевых Зайцев и всех зверей Вселенной!», — БПЗ думал, что попал в сказку, в которой ему все сходит с рук.  Он так общался с людьми и Зайцами, и его знали с самой плюшевой стороны, которую невозможно было погладить, несмотря на бежевый его велюр плечей и лапок, и свисающих в грусти ушек, но в радости стоящих, будто их сейчас воткнут в электро—розетку.  На грудке БПЗ красуется медаль «Самый сильный», на поясе БПЗ — пряжка с эмблемой «Самый лучший», на кокарде, конечно же, пара орлов—стервятников.

Очнулся Добрый Дядя Феня (ДДФ) и мгновенно наградил БПЗ плюшевым орденом и плюшевой короной. Радости было много, так что ее, материализованную, складывали под каждой елкой в лесах и тундрах, и даже на пустыню хватило, по которой ДДФ пытался уйти на пенсию по случаю выполнения важного задания по награждению БПЗ.

Скакал в пустыне по жаре непобедимый Лимонадный Джо (ЛД) на своем плюшевом коне, подаренном ему БПЗ, сморит — лежит плюшевая радость и ждет его. Сымпровизировал тележку и поскакал дальше, а тележка, попрыгивая на песке, неслась за конем почти фазановыми яйцами.

Встретился на пути Лимонадному Джо важный и чинный ДДФ, шествующий в сторону востока.

— Зачем тебе на восток? Иди на Запад! — посоветовал ЛД своему старому другу.

— И то верно! Что это я на восток пошел, сам не знаю, какая муха укусила, наверное, цэ—цэ?

— Да, не иначе как муха цэ—цэ, — вот как тебе повезло! Сейчас  и всю предстоящую неделю на западе бесплатно вставляют новые зубы, по два ряда в каждый рот, кто заглянет, из укушенных мухой  цэ—цэ в пустыне.

— Да ты что?! Откуда весть?

— Передали по кактусу, я слышал от его колючки, направленной на верблюжью колючку.

— О, это любовь творит чудеса! Ни за что не подумал бы, что такое возможно.

Плюш на ушах и на спине БПЗ распушился от счастья обладания ценной информацией, и совсем прошел плюшевый гнев, выпали  мелкие, как дождь, и вредные для дыхания ворсинки из носа.

«Линяет старик», — подумал ЛД.

— Я линяю, — сказал БПЗ.

— Я догадался, — понуро ответил ЛД, лихорадочно соображая, как помочь другу, почти брату.

—  И ничего тут не поделаешь, — поддался пессимизму БПЗ.

— А давай польем тебя лимонадом! — сообразил Лимонадный Джо.

—  И вотрём  как следует в плюш, — согласился Большой Плюшевый Заяц, не зная, какую шутку с ним решила сотворить Фортуна.

Втирая лимонад в БПЗ, ЛД заметил, что склеиваются сладкие ворсинки плюша и получается динозавровый ирокез от головы по всей спине.

— Ты становишься популярен, друг! — молвил Лимонадный Джо. — Жалко, здесь нет зеркала и даже озера, чтоб ты увидел, какой ты сейчас красивый!

— На лето можно, а как осенью? В школе не разрешат ирокеза, да и ранец не повесишь на спину с липкими иглами.

— Ничего, что—нибудь придумаем, мы же подростки все—таки, нам и флаг в руки! — успокоил друга ЛД.

БПЗ обрадовался вначале, что не тумаками, так выпадающим ворсом, летящим по воздуху, он может навредить своей матери, тупо гладящей руками его слинявшую поверхность. Всё и всех в жизни потеряла эта несчастная женщина, воспитав и пропитав сына моральным уродством времени, в котором ковыряют пальцами ног в носу прилюдно за столом в 5—звездочном ресторане. Страна стала похожа на такой ресторан.

Большой Плюшевый Заяц в руках матери сначала был вербным зайчиком. Просолившись морскими ветрами, он стал ирокезом, ханжой, избалованным и брезгливым к хорошим знакам жизни. Приемлемость  грязи изнутри карала его, выстилая к мертвому сердцу плюшевую дорожку аморального образа жизни, как то пакостить всегда и везде, как рыба в воде.  Всё гадкое впиталось в эту чудесную на вид велюровую, бежевую под мышками и еще кое—где, поверхность под термо—кожей,  поверх плюша. В кунст—камере Петра 1, в музее у БПЗ в цоколе, он мог бы стать  экспонатом, и тем послужить Отечеству, демонстрируя свои разлагающиеся от безудержных пьянок и наркомании, органы: печень, поджелудочную железу, а от поганых, никогда за жизнь нечищеных когтей, похожих на динозавровые, шарахались даже монстры.

Учиться БПЗ не желал, и даже уши свои заранее скручивал в трубочки перед входом в класс его образовательного учреждения, не предусмотренного для учения Плюшевых Зайцев. Так, прискакав в класс, БПЗ первым делом, получше закручивал уши и подклеивал кончик закрутки, чтобы, не дай Бог Плюшевых Зайцев, не раскрутились его достопочтимые, мамо—папинские ушки с дедо—бабиным отливом. С генами не поспоришь! Ушки напоминали антенны, а пальцы – биты, хоть и плюшевые, но наносящие почти смертельные удары, — ими он давал щелбана всем однокашникам, по очереди. Антенны смешили товарищей БПЗ, не до учебы тут, когда каждый день во время урока математики по внутреннему радио транслируют звуки потягушек. А во время русского плюшевого языка и плюшевой литературы просто показывают на спине впереди сидящего, гнусно воняющего молоком страуса нанду, любимые сериалы приключений в плюшевой стране с наждачной горкой. Только БПЗ приготовит фанеру для катания, как домашнее задание, к нему подходит учитель и выключает телик на самом интересном месте, на что БПЗ истошно орет: «Я подам на вас в зуд!»

— Позудим вместе на экзаменах! От телевизора, включенного во время моего урока, выпадает шерсть, зубы и когти. Как ты пойдешь на танцы в пришкольном лагере без когтей? И ты обещал быть моим бой—брендом на всю смену! Припоминаешь? – милым полушепотком  молвила учитель, собирая портфель БПЗ, чтоб отправить его сразу в пришкольный лагерь, минуя экзамены и скучные уроки. – Не ходи на мой урок, отличник!

—  Я не хочу репетитора на каникулах, в лагере! Не пойду в пришкольный лагерь! – капризничал БПЗ. – Я так больше не буду. Я выучу наизусть все правила и таблицу умножения всех букв.

— Хорошо, — соглашается учитель, ставя ему пять вверх тормашками в дневник наблюдений погоды.

— Я втайне помолюсь за вас плюшевому Богу, — обещает БПЗ.

По окончании школы БПЗ стал учиться плюшевым наукам в трясине болота, напоминающей гамак его родичей.

— Учение требует усердия! – озаренный учебным планетарием, выдал первый свой вердикт БПЗ.

Зрительным образом его стал образ школьного учителя, благодушно  поставившего ему пять вверх тормашками в красивый  его тактильный дневник наблюдений погоды за успешную учебу.

Елена Сомова